Ефремом звали пожилого лодочника, крепкого мужика, ростом лишь чуть пониже Новикова. Он остался с Михайловым в лодке, а Новиков с Усовым стояли у сырого деревянного барьера набережной.
– Через мой труп, – сказал Новиков. – Мало ли что – а ты еле ковыляешь.
– У меня трость!
– Много от нее будет толку, коли ты грохнешься и последнюю целую ногу поломаешь!
– Чертов топорик!
– В ножки поклонись Стеллинскому, что первый догадался тебе ногу разрезать, да немцу, что язву вычистил, да Киру Федоровичу! Вообще мог без ноги остаться! – прикрикнул на товарища Новиков. – И пришлось бы тебе спешно венчаться на какой-нибудь шустрой вдовушке, чтобы ходила за тобой, одноногим! Вроде моей Настасьи, – продолжал простодушный друг. – Может, и на личико-то ничего, моя тоже смолоду была смазлива, а в душе – преисподняя!
Нужно было как-то своротить Новикова с этой неприятной темы.
– А что, крестничек, ты женат? – обратился Михайлов.
– Не до женитьбы, крестненький. Когда в голове булат, по сторонам на девок не глядишь.
– А то присмотрел бы себе кого тут, в столице, – посоветовал Новиков.
– Это плохой совет, – вмешался Михайлов. – То есть жить тут – можно, покровителя искать – можно, а жениться – не вздумай! Это я тебе как крестный запрещаю. На кой тебе столичная девка? Они не жены, а так… побаловаться…
– Ничего в них хорошего нет, – согласился Усов. – То ли дело – наши тульские девки! Выйдет такая на гулянье – щечки нарумянены, зубки вычернены, любо-дорого поглядеть!
– У вас девки зубы чернят? – удивился Новиков. – Я думал, одни старые купчихи этак дурачатся.
Усов уставился на него в недоумении.
– А что хорошего в белых зубах? – спросил он. – Сразу видать, что девка из бедного житья. Про приданое можно и не спрашивать.
Михайлов расхохотался и хлопнул его по плечу.
– Знаешь ли, Володька, может, от чернозубой тулячки больше проку, чем от наших щеголих с накладными челюстями слоновой кости? Может, со своими чернеными зубами она будет самой верной в мире женой?
– Борони вас обоих Господь от самой верной в мире жены! – воскликнул Новиков. – Она, братцы, мне досталась, и от ее верности спасу не было! Ей-богу, уж лучше бы любовника завела и им занималась.
– Отчего так? – изумились Усов с Михайловым.
– Летом она во дворе своих богомолок привечала, часами с ними лясы точила, мне и не слышно. А зимой-то все эти особы в дом тащатся. Для того ли я его покупал, чтобы самому в нем прятаться от шума, словно мышь под веник? А как подумаю – так все более хочется обратно, в море… Велика ли цена дому, в котором нет деток? Хотя теперь-то… эх, как все нескладно…
– А мне, думаешь, намного веселее? – спросил Михайлов. – Пять дочек – на приданое скоро разорюсь. Детки! А часто ли я их вижу? Дай бог здоровья теще, без нее бы пропал…
– Так ты-то свободен, ты волен хоть сейчас жениться… – с понятной завистью ответил Новиков.
– Да не хочу я жениться! На тебя погляжу – и сразу всякая охота пропадает! – не очень убедительно возразил Михайлов. – Хватит с меня одной женитьбы. Я, считай, с морем повенчался, как венецианский дож.
– И собрались мы тут – трое убогих, – сделал вывод Новиков. – Ефим, оставшись в столице, вовек не женится, ему чернозубая нужна. Я от жены в Африку чуть не убежал, слава богу – сегодня выгнал. Тебя, Алешка, под венец и на буксирном канате не затащишь.
– Ты выгнал Настасью? – изумился Михайлов.
– Со всеми узлами и коробьями. Злыдню бессердечную в доме терпеть не намерен… Поди, у меня там уже и дитя народилось…
– Ты в своем уме?
– В своем, в своем, чистую правду говорю, вот те крест. Брюхатая баба к нам забрела – да рожать собралась. Баба эта… – произнес Новиков и осекся, когда во второй раз прозвучало заполошное «караул!».
Минуты полторы спустя до слуха долетел топот множества ног. Какие-то люди бежали – похоже, к Мойке.
– Дядя Ефрем, посвети-ка, – попросил Новиков, и на воду легла дрожащая полоса фонарного света. – Где это они гоняются?
– Да и к нам кто-то скачет…
Это оказался молоденький гребец.
– Дядька Ефрем, там что-то стряслось, кого-то бьют!
– Ну вот, стоило на пять минут отойти! – возмутился Усов. – Я побегу, взгляну!
– Погоди! Дядя Ефрем, отгреби-ка к фарватеру… а то, вишь, шлюпка мешает…
Мойка в том месте была сажен двадцати в ширину, двух мощных гребков хватило, чтобы лодка оказалась в месте, откуда просматривался берег.
Михайлов поднял фонарь повыше. Зрение у него было отменное, да и слух не хуже. Довольно близко, в полусотне шагов, на воде началась возня – двое, спустившись в суденышко, пытались отчалить; наконец им это удалось, но грести они не стали, лодочка сама пошла по течению, ее потащило под мост…
– Что за притча? – прошептал Новиков. – Весел у них, что ли, нет?
И тут к большой шестивесельной шлюпке подбежали люди, поочередно прыгнули в шлюпку, один сел к рулю, шлюпка начала маневр – ей нужно было оказаться на просторе, чтобы набрать скорость.
– Глянь, Ефимка, да это ведь погоня, – сказал Новиков.
– Вижу…
Михайлов тоже сообразил, что творится на воде. Дядя Ефрем подогнал шлюпку к спуску.
