Майя смотрела на меня удивлённо – как учитель, обрадованный неожиданно хорошим ответом двоечника. Когда я собрался уходить, она взяла меня за локоть:
– Подожди! А может, пойдём к твоим? Посидим, поговорим о Лизке!
Я мельком глянул на Кирилла, угнетённо ждавшего у машины, и сказал, что сейчас не могу.
Майя сняла с моего плеча нитку, которой не было, и кротко улыбнулась:
– Ладно, тогда потом.
Я вернулся домой в смущении. Моя ясность пошатнулась. Бог знает, что ещё могло произойти в нашей, несмотря ни на что, общей жизни.
За несколько дней мне порядком надоело отдыхать, и я, покинув Петин гостеприимный кров, перебазировался в булочную. В канун дня рождения я уже успел убедиться, что это вполне пригодное место для жизни. Здесь было всё – диван, душ, кофемашина. Я мог встать на рассвете и, спустившись в пекарню, насладиться счастьем хлебопёка, которое порядком забыл. Маргоша радовалась моему интересу к делу и заявила даже, что я «возрождаюсь».
Само собой, мне хотелось заехать в деревню, поглядеть, что я натворил. Но Петя как следует застращал меня «рецидивами» и велел ждать, пока рабочие, позаимствованные им у щедрого Михал Глебыча, не разберут бурелом.
Я попросил, чтобы, разбирая, они поглядывали – нет ли где брусины с резной иконкой. И уже на следующий день Петя привёз мне вырезанный бензопилой «кубик», одной гранью которого и являлся мой подарок. Я взглянул с виной на тихих ангелов – конечно, они во всём были правы.
Что касается Ильи, Петя сообщил, что за время, прошедшее после крушения дома, тот умудрился начать и закончить роспись в часовне. Видно, моя бешеная выходка разбудила в нём волну вдохновения. Фреска вышла маленькая, но при этом – несомненный шедевр! Петя всерьёз собирался поговорить с Пажковым насчёт устройства Илюши в храм.