Косой дождь в спину прогнал нас до участка. По останкам разбомблённого дома бродили смуглые рабочие. Что-то земляное, природное было в их копошении. Как насекомые-мусорщики «разбирают» на простые элементы какого-нибудь лесного исполина – Дуб, берёзу или лося, – так они молчаливо и шустро расправлялись с останками дома. Чудовищному стыду, накатившему на меня при виде содеянного, я решил не противиться. Пусть стыд лечит меня.
На границе участка покуривал Коля и задумчиво наблюдал, как поляна, оккупированная мной пару лет назад, обретает былую свободу.
Я подошёл, и мы поздоровались без слов, рукопожатием. Дождь поливал нас, мешая курить, а мы всё не расходились, словно были заняты важным делом. Тогда, впервые за целый век, я почувствовал, что мне – хорошо. Просто от того, что курю здесь с Колей под густой моросью ноября. Прелая листва, дым, дождь и снег – всё это наши родные понятия, но по правде Русь пахнет дешёвым Колиным табаком. Знакомый дух его бьёт в сердце. Ты можешь не поднимать глаз, но чуешь – с тобой земляк, тот, с кем рядом, если придётся, сложишь голову.
Пока на пару с Колей мы выдували дымок, позвонил Петя.
– Здорово! – приветствовал он меня. – Я сегодня в ваших краях. Михал Глебыч подъёмничек приехал посмотреть. Хочу его заодно затащить в часовню. Я чего звоню-то: тебе ещё чего-нибудь надо привезти? Может, в бытовке из вещей? – спросил он. – Всё равно пойду проверять, что там бойцы мои наворотили.
Я улыбнулся.
– Петь, да я уж здесь!
– Здесь? В смысле – где? В деревне? – Он умолк, справляясь с удивлением и заодно набирая воздуха для отповеди, но, видно, передумал. – Ну и как? Ничего, жив? Смотри! Я по новой тебя спасать не стану!