Больше я не хотел ждать и следующим утром, прихватив рюкзак, в котором у меня лежали вещи и брусок с иконкой, своим ходом поехал в деревню. Дождь стучал в стекло автобуса, привёзшего меня в затёкшее лужами Отрадново. Освобождённо я спрыгнул в одну из этих луж – как простой безлошадный смертный – и потопал к часовне.
Вход в неё был завешен брезентом, исстрелянным косым дождём. В совершенном безлюдии я вошёл и при скудном свете хмурого дня увидел фреску.
Она и правда была небольшой – как деревенское двустворчатое окно. Скромное окошко, проявленное в наш бедлам из мира радости. Илья дерзнул изобразить на подлатанной стене легенду об основании монастыря: на дальнем плане виден холм Старой Весны, на переднем – река. Прозрачные, отливающие небом волны несут лодчонку с двумя путешественниками. Один – деревенский паренёк, перевозчик – упёрся в вёсла. Другой, соломенноволосый странник с нежным русским лицом, выпрямился во весь рост. В его руке узелок, над головой свет. На лице запечатлён миг, когда растерянность сменяется дерзновением. Он уже почуял, что на крутом еловом берегу, куда везёт его мальчишка-лодочник, будущий собрат по обители, его ждет судьба. За лодчонкой по волне ступает ангел и лёгким жестом торопит её к заветному берегу.
Из-за неровностей стены пространство фрески казалось слегка искривлённым. Словно вечность раздвинулась, как вода, открывая нам свои тайны.
Я смотрел долго. И так славно свистали сквозь проломы и щели шторма ноября, что часовня совершенно уподобилась шхуне. Мне казалось, её покачивает.
А потом спрыгнул под дождь, и, влекомый неясной тягой, свернул на перепаханное поле. Это была простая земля, рубленная большими кусками. Клоки глины размером с голову, а то и с туловище, казались специально заготовленными, чтобы лепить людей. Но мастерская эта уже не пугала меня и не отталкивала. Как-то ясно я представил: вот пришла весна, и в гигантских складках пробиваются реснички травы. Бережность, с какой земля выпускает из своих комьев этих существ, обнадёживает. Когда-нибудь я скину с себя эту жизнь, как лягушачью кожу, и оставлю на попеченье земли, нарубленной большими кусками. И со мной начнётся – тут уже нет сомнений! – совсем другая история.
А пока что, выбравшись на ту сторону поля, к березняку, я прошёл опушкой и повернул на крутую дорогу в деревню.
Навстречу мне с холма уже нёсся Илья. Он бежал, проскальзывая по глине, штормовка его была мокрой. Налетел, чуть не сшиб, обнял. Я рассказал ему о том, как встретился с Майей.
В ответ и Илья выложил мне свои новости. Оказывается, он потому не уехал в Горенки, что Петя обещал ему в ближайшее время пригнать в часовню Пажкова и «решить судьбу»!
– Ну а тебе-то как, понравилось? – спросил он с волнением. – Ты ж заходил – я видел!
Илья рассказал, что на рождение фрески уже являлись волхвы и приволокли дары. Петя – брезент, завесить стену от ветров. Серго на прощание (он уезжал на родину) – фитильную лампу с бутылкой масла в придачу. Подсудимый журналист Лёня не принёс ничего, зато разглядывал фреску минут пятнадцать, сопел и, обозвав присутствовавших идиотами, велел срочно вырезать её вместе с куском стены, потому что «скоро будет поздно».
– А! Я даже и не волнуюсь! – махнул рукой Илья. – Как сложится – так, значит, и хорошо.
Больше всего меня тронуло, что Илья говорил со мной, как с обычным человеком, нормальным. Можно было подумать, что я вовсе и не разнёс дом, над которым он трудился с весны.