Распихав по коробкам добро, Тузин плюхнулся на табурет и поднял истомлённые глаза:
– Ну что, Костя, взялись?
Мы подхватили, сколько смогли, и двинулись по пустому пространству театра. Нам не встретилось ни Моти, ни других артистов или сотрудников, ни собаки с кошкой, некогда обитавших в буфете. Как если бы перед лицом тузинского ухода все дружно пожелали спрятать глаза.
– А где ваша Рамазановна? Почему не провожает?
– Заползла под диван и дрожит – не подожгу ли я театр, – отвечал Николай Андреич, покосившись на директорскую дверь в торце коридора. – Хотя бы полчаса стресса должен я ей доставить!
Я был уверен, что он ошибается, – такие дамы не дрожат под диванами. И во вторую ходку, воспользовавшись тем, что Тузин ушёл вперёд, скинул у двери в директорскую коробки и заглянул. Долговязая женщина с выбеленными, коротко стриженными волосами, закинув ногу на ногу, сидела в кресле и грызла семечки. Шелуху она сплёвывала в стеклянную банку с окурками, поставленную на голое колено. На полу вокруг кресла было насорено. Услышав движение, она чуть повернула голову и направила на меня пустой взгляд чёрных, крепко накрашенных глаз. Я почувствовал, как подкатывает тошнота. Из-под этой краски и пустоты выпрастывалось существо, многократно превосходящее меня по жизненной мощи. Однако, судя по бессмысленному лузганью семечек, за которым я застукал её, увольнение Тузина всё же причинило Жанне Рамазановне некоторый дискомфорт.
– Молодой человек, вы чего хотели? – спросила она и тряхнула банкой, чтобы мусор утрамбовался.
– Хотел сказать комплимент.
– Скажите, – сплюнув шкурку, позволила она.
– В вас виден неиспользованный дар. Вам надо оставить театр и открыть мясную лавку.
– Вы про Николая? – равнодушно взглянула она. – Не психуйте. Если люди не хотят работать, как люди, – это их проблема. Сцену для персональных утех я ему не дам, – и, насыпав в ладонь из пакетика, опять принялась за семечки.
Лаконичность её, искреннее безразличие к качеству собственных поступков и умение закруглить разговор восхитили меня. С наивностью Ильи, совершенно утратив разум, я сказал ей… Мне даже стыдно вспомнить, что я сказал. Кажется, и про «дух истины».
Меня выдуло из директорской родным русско-татарским матом. Стрелы сыпались, свистал соловей-разбойник. По ту сторону двери я подхватил коробки с тузинским барахлом и вышел на улицу.