Из передней дверцы выскочил Михал Глебыч и заспешил к часовне. Невысокая, корявая его фигурка в рыжей курточке шустро прыгала по нашим следам. Пара атлетов в гражданском осталась курить у машины.
– Петька, здесь, что ли, нетленка твоя? – крикнул он, взлетая на осыпавшееся крыльцо, и, отстранив Петю, дёрнул брезент, которым был занавешен вход. – Тряпку-то убери! Темно! Убери, тебе говорят, тряпку! – орал он уже из часовни. – А Михаил Архангел есть иль нет? Ну-ка фонарь мне сюда!
Петя пошёл в машину за фонарём.
– Мать честная! Ангелы в лодках плавают! – летел из часовни облагороженный эхом голос Пажкова. – Граждане! Благодать! Света мне дайте, света!
Стража возле автомобиля навострила уши.
Я хотел уже войти внутрь, но Петя удержал меня за рукав и прошипел: «Стоять. Сам выйдет».
Пажков поохал ещё и умолк. Высунул вихрастую башку:
– Давай сюда! – и, рванув у Пети фонарь, сгинул. Появился же минуты через три – с выражением самым что ни на есть озабоченным.
– Ох-ох! – сказал он, почесав затылок, и запрокинул голову к небу, сыпавшему дождём. – Ох-ох! Вот задача! А я-то, ребята, в этих местах детство провёл! У бабки! По часовенке вот этой ползал, клады искал. Что, не знали? А потом тётка нас с матерью погнала. Клочки мои пошли по закоулочкам! Так я тогда себе сказал… Ну да ладно! Так чего, Петька, надо-то от меня?
– Михал Глебыч, это друга моего работа, – сказал Петя с намёком, что в данной ситуации Пажкову не следует ёрничать. – И вы сами всё видите. Вам вполне хватает вкуса…
– Так я ж и говорю – хороша работа-то! – моментально признал Пажков. – Турну, пожалуй, моих маляров. И так уже зимний придел изуродовали! А? Верно? Поставлю вашего мальчонку! Как его бишь звать? – Он посмотрел отчего-то не на Петю, а на меня. – Ну! Звать-то как Рублёва твоего?
Взгляд его жестяночных глаз напирал на меня, требуя выдать имя. Я молча достал сигареты.
– Сынок, контузило тебя? – ласково спросил Пажков.
– Илья его зовут, Михал Глебыч, – сказал Петя.
– Илья? Ну это дело! Полцарства за имя! – обрадовался Пажков.
Петя не зря уважал его – это был исключительный тип. Лихой и въедливый, властолюбивый, страстный, к тому же философ с комплексом несостоявшегося артиста. Американские киномиллионеры и русские братки отдыхали на фоне разностороннего Михал Глебыча. Тут пахло классикой! Может, я и поговорил бы с ним, но у меня за последний месяц было уже довольно романных сцен.
– Ладно, Петь, созвонимся! – сказал я и, спрыгнув с камней часовни, пошёл в деревню. Уже дорогой я подумал, что, наверно, надо было сказать Пажкову спасибо за то, что он «на халяву» позволил Пете разгрести мой завал.