Дурацкий день, начавшийся бессонницей и страхом, не получил сколько-нибудь приличного продолжения. Маргоша поругалась с поставщиком, в пекарне сломалась печь. А я всё думал о том, что бросил Тузика на крыльце. Может, ему нужна была помощь?
Вечером, после шести, я набрал мясного фарша и поехал в Старую Весну – замаливать перед псом грех равнодушия.
Ильи на участке не было – мне пришлось самому отпирать и запирать ворота. На гнилом крыльце избушки, под козырьком, стояла его домашняя обувь – смешные башмаки без шнурков, и валялся рюкзак, с которым он ходил на работу в храм. Я окликнул его – молчок.
По доскам, через глубокую слякоть осени, я снова вышел на улицу и направился к Туз иным. Тишина, лёгшая на холм после вчерашнего ветра, контрастно обтекала каждый звук. По Колиной крыше стукнула ветка и, шурша, скатилась. В Отраднове взлаяла собака. Как-то неспокойно мне стало. Поскорее я вошёл в калитку Тузиных, миновал палисадник и, поднявшись на крыльцо, постучал. Свет пылал во всех окнах, но мне не открыли. Стукнул ещё – ничего.
Как сумасшедший, я заколотил в старую, обитую разлезшейся вагонкой дверь. Подождал и в накате тревоги долбанул коленом.
«Ирина! – орал я. – Николай Андреич! Откройте!» И полез уж было за мобильным – звонить хозяевам, как вдруг дверь распахнулась и передо мной появилась Ирина. Она была в поту и румянце, с падающими на лицо мокрыми рыжими прядями, в жёлтом платье на бретельках, местами закапанном. Взгляд её как-то дико, не по-людски, уткнулся в меня и соскользнул в марево.
– Вы чего не открываете! Я уж не знал, что думать. Ильи нет, никого нет…
– Да отстаньте вы! У нас собака умирает! – оборвала она меня и, бросив дверь нараспашку, провалилась в глубину дома.
Разуваясь в коридорчике, я споткнулся о таз. На ноги плеснуло горячим. Запах печки и корвалола пробрал меня до тошноты. Я поскорей снял куртку и вошёл вслед за Ириной в комнату.
Собачья смерть заняла синюю гостиную Тузиных. Илья, прозрачный от слёз, сидел на полу, прислонившись к дивану. Пёс обвисал у него на руках.
– Я о нём забыла! Понимаете вы? – проговорила Ирина, сидевшая тут же на полу. – Я с вашим Петей сначала психовала! Потом Николай истерику закатил – почему мой портрет на программке! Полночи ругалась с ним и даже не вспомнила – где собака, что собака! Выхожу утром – а он сидит на крыльце, на ноги не встаёт. Ставлю его – а они подламываются! Господи, Тузик, почему ты не лаял, что мы тебя забыли? Не лаял, не скрёбся! У него, наверно, уже что-то в сердце лопнуло – он не мог! – И она полубезумно уставилась в помутневшие радужки пса.
– А врача? – крикнул я, не совладав с голосом. – Врач был?
– Да не орите вы! Тише! – приказала Ирина, ещё ближе склоняя лицо к опустевшим собачьим глазам, неотрывно – словно в ожидании спасения – упёртым в глаза хозяйки.
– Не нужно. Сердце уже редко бьётся, – шёпотом проговорил Илья. – С перерывами… Редко…