– Ну а Ирина? – спросил я, не видя другого средства вынуть его из мрака. – Что, вот так вот резко хризантемы отцвели?
Петя бросил вилку и, дожевав, переспросил:
– Ирина? – он словно удивился, как среди этой гари могло всплыть её имя. Помолчал и качнул головой. – А Ирине уже всё равно. Затоптали её, как травинку осеннюю…
Я вспомнил, как эта «травинка» влепила Илье затрещину, и с удовольствием пересказал сцену Пете.
Он слегка улыбнулся и задумался. Мне показалось, его мстительный азарт поугас.
За ужином мы выпили по чуть-чуть, и Петя, прикрыв свой стаканчик ладонью, отставил бутылку на мой край: «Дальше сам». Видно, он продолжал исполнять своё правило: встречать немилость судьбы «в чистой рубашке».
И всё же от усталости его немного развезло. В ответ на мою осторожную просьбу простить обидчиков – поскольку всё же прощать завещано! – он подошёл к роялю и снова стал нажимать одним пальцем клавиши. А потом резко закрыл крышку.
– Не могу, – сказал он. – Чтобы простить, надо сначала вынуть пулю.
– К доктору пойдёшь или сам?
– Сам, конечно! Водочки – и ножичком! – улыбнулся Петя. – Работать надо! Выжидать случая, лезть в авантюры. И не надо человеку впаривать про дух святой, когда ему нужен антисептик. Посчитаться мне надо, брат, от души – и стану здоров!
От Петиных метафор у меня мутилось в голове.
Когда наш разговор иссяк, я собрался идти ночевать к родителям – благо неподалёку, но Петя сказал: «Побудь!» – и я остался.
Он хотел рассказать мне о кое-каких партнёрских проектах своего отца и Михал Глебыча, в которые подумывал затесаться, но, пока я ходил на балкон курить, вырубился прямо за ноутбуком, башкой на журнальном столике. Я спихнул его на диван, а сам улёгся в мексиканский гамак на кухне, с которым успел уже сродниться. Но заснуть по-человечески у меня так и не вышло – всю ночь валил прозрачный снег дрёмы.
В последнем утреннем сне меня настиг кошмар. Я увидел Петю – в каком-то застенке, среди мерзких созданий, пленивших его. Понятно, за жизнь я насмотрелся фэнтези, но больше всего меня потряс даже не киношный антураж, а чёткое понимание: если я сейчас его не вытащу, мы уже не увидимся с ним – даже на «том свете».
Решив не ждать будильника, я зашёл в комнату. Он так и спал одетым, разметавшись по дивану, со свесившейся на пол рукой.
Я тряхнул его за плечо. Он вздрогнул и моментально сел на кровати.
– Ты чего? Уже вставать? А сколько времени?
– Петрович, мне про тебя сон приснился.
Он глянул дико, ещё не въезжая, слепой рукой нащупал на столике бутылку минеральной воды и, глотнув, закашлялся.
– Какой ещё сон?
– Как будто тебя гоблины забрали и мне тебя надо вытащить. Если ты у них застрянешь, то даже когда уже все попадут в лучший мир – тебя там с нами не будет!
Тут я увидел его изумлённые, часто смаргивающие глаза и прибавил поспешно:
– Да ты не дёргайся. Я в этом плену уже был, сам знаешь.
– А я не дёргаюсь, – отозвался Петя и, помолчав, произнёс – неожиданно ясно для только проснувшегося человека: – На кресте нашего Спасителя есть косая перекладинка – один край выше, другой ниже. Она символизирует двух разбойников. Грешили они одинаково, но один уверовал, а другой умер, изрыгая проклятия. Вот ты у нас – правильный разбойник… – Он умолк и наморщил лоб. Мысль сорвалась, как рыба. Помолчал и прибавил, взглядывая: – А я – неправильный. Ты бы знал, как меня грызёт моя гордость! Как она меня жрёт, хрустит моими костями… Как мне отодрать её от себя? Я тогда бы мог снова играть, учил бы детей, Наташку… – Он обнял согнутые колени и, положив подбородок поверх рук, уставился в одну точку. Должно быть, в этот момент в его душе совершалась ревизия – сколько есть у неё светлой мощи, хватит ли сил. – Нет, не могу, – вдруг ясно проговорил он, – не могу уже после всего этого остановиться. Знаешь, как в воздушном бою – погибну сам, но мессера собью!
Я не стал ему возражать, но как-то всё во мне заскулило.
– Ладно, мне в булочную пора, – сказал я и ладонью пнул его в плечо. – Поднимайся! Кофе хоть свари!
Петя взглянул на меня с холодком и проговорил отчётливо:
– Ты не бойся, я поднимусь.