– В принципе, я могу сегодня с тобой пообедать! – сказал он, когда, пришибленный известием об отъезде Моти, я позвонил ему. – Даже будет кстати. Есть у меня для тебя одна новостишка. Но только я к тебе не попрусь. Сам приедешь.
Петин голос был ровен и холодноват. Торговаться не имело смысла. Он назвал адрес ресторанчика, и мы простились.
Намаявшись по пробкам, я разыскал нужное заведение и, войдя, по одному только запаху, пропитавшему зал, оценил Петин выбор. Это был аромат добра и укрытости, сравнимый только с запахом честно испечённого хлеба. В светящемся рыбно-пряном воздухе, навевающем мысль об Эгейском море, парила облачная мебель. Диванчики в светлых чехлах, белое, синее.
В углу у окна, под фотографией счастливых рыбаков, обнимающих в четыре руки гигантского тунца, мною был обнаружен Петя. Он сидел, элегантно лохматый, весь в чёрном, и с видом знаменитости, отягчённой собственной славой и красотой, листал экран телефона. Дожидаясь меня, он уже успел перекусить. Теперь перед ним были пепельница и кофе.
– Ну ты, брат, даёшь! Час тебя жду! У меня обеденный перерыв не резиновый! – объявил он вместо приветствия. – Присаживайся! Чего хотел?
Я сел, и он через стол протянул мне руку. Пожатие его сухой холодной ладони не понравилось мне, как, впрочем, и всё остальное. Петины глаза, известные своим обаянием и гипнотической силой, были темны и узки. Напряжённые скулы и челюсти, сжатый рот. Я молча смотрел на него.
– Так чего хотел? – повторил он.
Я сказал, что Мотька сегодня улетела в Хабаровск.
– Ну и молодец! – кивнул он. – Не терпеть же ей век твоё нытьё по жене! – и перебил, когда я попытался возразить: – Да молчи уже! Ноешь ты или нет – без разницы. Всё равно ты весь этим пропитан – сожалением, тоской! Что толку с тобой тусоваться?
Мне захотелось встать и каким-нибудь внятным движением, может быть, и кулачным, выразить Пете протест против тона, каким он вздумал со мной разговаривать, но, учтя его трудные обстоятельства, я сдержался.
– Так значит, Мотька в Хабаровске. И в чём вопрос?
– Не знаю, – буркнул я. – Нет никакого вопроса. Получается, что вокруг меня все друг от друга отламываются и потом леденеют поодиночке. И что, надо на это вот так спокойно смотреть?
– А это ты у Ильи спроси – надо или не надо, – посоветовал Петя, поднимая на меня угольный взгляд. – Это у него «дух истины» на посылках. А я, брат, если охота, могу по блату тебя свести с духами совершенно иного рода! – И он улыбнулся, но ни капли прежнего добродушия не мелькнуло в его лице.
От улыбки этой что-то дёрнулось во мне – повернули ключ – и я завёлся.
– То, что вокруг тебя чертей поналипло, так это скажи спасибо своему воображению! – грянул я. – Никто тебя не оскорблял и музыку у тебя не крал – ты сам её сдал! Твои сержи и тёмушкины поступают так, как им выгодней. Ничего личного! А ты, как дурак, цепляешься – мол, тащите пистолеты! Только больно надо им с тобой стреляться. Будешь палить сам в себя!
– Ты думаешь? – спросил Петя, когда я отклокотал. – Ты серьёзно так считаешь – что я маюсь дурью? Ну что ж, тогда ознакомься! – и он, вынув из кейса длинный конверт, подал его мне через стол. – Получил на днях «заказным»! И это в эпоху электронной почты. Читай и завидуй!
Петя откинулся на диване, под сенью тунца, а я вынул из косо порванного конверта отпечатанное синими чернилами письмо и билет.
Письмо было рассылочным, со вписанной от руки фамилией. В нём «именинники», а конкретно Серж с Тёмушкиным, выражали искреннее желание видеть Петю на премьере в зале таком-то, с последующим празднованием события в кругу друзей. Пригласительный билет прилагается.
– Я ведь был у них на репетиции! Просто из любопытства, – сказал Петя. – Не выходит у них ни хрена! Топот и ржание! Тёмыч прибитый. Подхожу, говорю: ну что, дурачок, доволен? Этого ты хотел? Он молчит, глазами по ботиночкам шарит. Ну я лысину ему взъерошил: мол, живи, предатель, не трону! И пошёл. А теперь вот думаю – всё же надо бы к ним завалиться! А? Может, сходим, послушаем? А потом я тебе всё то же самое сыграю, дома. Всё то же – только по правде.
– Слушай-ка, так это уже сегодня? – перебил я его, поглядев на дату.
– Ну да! Я ж говорю – ты кстати! – холодно рассмеялся он и, забрав у меня письмо, уложил на прежнее место, в кармашек кейса. – Жаль, не готов я ещё. А то, представь, как было бы круто: поприсутствовать, а потом устроить ненавязчивое продолжение банкета – для всех желающих? А? Резиденция в безвизовом тепле, своя, и самолёт – так уж и быть, в аренду. Ну ничего, не в последний же раз, как думаешь? Ещё успеется…
– Хватит чушь пороть! – разозлился я. – Самолёты ему подавай! А космических кораблей не надо?
Он моментально перегнулся через столик и, легонько взяв меня за свитер, прошипел:
– А ты чего хочешь? Чтоб я к Ирине в Сержевых плевках потопал? Чтоб я всю жизнь их на себе таскал, как ордена?
Я толкнул его, он отлетел на место и сразу выпал из роли. Ладонь поднёс к лицу и снял что-то с глаз – как паутину.
– Дурак ты! – сказал я и пересел к нему на диванчик, под шхуну, на которой рыбаки времён Второй мировой наловили для нас с Петровичем рыбы.
– Хочу быть вот этим дядькой, который с тунцом, – сказал Петя и как-то жалобно кивнул на фотографию. – Смотри, какой он большой, весёлый!
Мы синхронно запалили сигареты, и через дым мне почему-то вспомнилась Петина комната. В ней светло и пусто. На бездонной полировке рояля белеет злое письмо. Тишина. Но вдруг отворяется дверь и возникает… кто бы мог подумать! – Наташа с косами. Вот она входит, смелой рукой берёт письмо и следует прямо к окну. Щелчок шпингалета, ветер в грудь – отныне судьба глупых бумаг нас не волнует. Затем садится за инструмент и, откинув косы за плечи, уходит в клавиши. Она проникает в музыку вдумчиво и уверенно. Никаких тёмушкиных – только Бах. Сыплется, как сухие листы, Гульдово «нон легато». И всё проходит. Всё проходит.
– Петь, а может, тебе правда снова преподавать?
– Нет, – мотнул он головой. – Я не могу растить детей на смерть.
Конечно, он имел в виду музыкальную «смерть», но всё равно я похолодел.