– Ты извини, я вроде как жива, – призналась она, вытряхивая из котомки на одеяло свои подарки. Перебрав их, сразу надела носки со снежинками и, разглядывая вытянутые мыски, сказала:
– Фу, какие вы сентиментальные! Что ты, что Петька. Вы и на людей-то не похожи. Может, вы ангелы? – И она с пристрастием оглядела меня. – Ну, открывай кагор-то! Давай уж выпью, авось не помру!
Мотя поправилась быстро и, обвыкнувшись кое-как с утратой Николая Андреича, вспомнила свои старые планы.
– Хочу рубиться по максимуму, – докладывала она мне. – Конечно, это кайф – порыдать с благородным творцом на репетициях, но идти с ним в жизнь – последняя глупость. Нужна агрессия и адская вера в себя. Обещаю, ты обо мне услышишь! Хочешь, я даже в каждом интервью буду тебе передавать привет?
При этом она вовсе не желала, чтобы я следовал её примеру.
– Моя судьба цыганская, и ты на меня не смотри, – наставляла меня Мотя. – Хоть где-то должна быть любовь, верность и прочая туфта. Нельзя ведь, чтоб оно совсем в человечестве передохло! Вдруг через триста лет пригодится?Наша окрепшая было дружба с Мотей оборвалась в один момент. Как-то в обед я позвонил ей узнать, как дела, а если повезёт, то и зазвать вечерком куда-нибудь поужинать.
– Ты прости меня, Булочник! – громко и близко, ближе привычного, прозвучал в трубке Мотин голос. – Меня тут больше нет – я в другом времени! И у нас, представляешь, ночь!
Я не понял её. Мне показалось, она говорит о театре, о каком-нибудь очередном дурацком мюзикле. Но на всякий случай спросил, в порядке ли она и не нужно ли приехать?
– Ну валяй, приезжай! – ухохатывалась Мотька. – Я в Хабаровске! Прусь вот с рюкзаками. Мне девчонка позвонила из студии. Помнят меня, берут. И с жильём устроилось! Ты прости, что не предупредила, а так, «по-английски»… Не хотела тебя расстраивать!Мы не виделись с Петей с того самого дня, как он узнал о вероломстве Тёмушкина. Судя по двум или трём кратким телефонным разговорам, состояние его духа в последние пару недель было жёстким и собранным. В качестве темы для беседы Петя предпочитал работу, а именно – способы крупного и одновременно быстрого заработка. Об Ирине не заговаривал. То есть он, конечно, говорил о ней непрестанно, называя её то справедливостью, то удачей, то музыкой, но она шла фоном и не смягчала бреда отмщения, захватившего его всецело.