К Петиному удивлению, на сцену вместе с Сержем вышел не Тёмушкин, а какой-то молодой виолончелист, краснощёкий, лохматый. Свет оставили, и в атмосфере, напоминающей университетскую лекцию, зазвучала музыка.
Я не разбираюсь в академической музыке, тем более современной, и не могу выносить суждения. Могу только сказать, что у Пети дома, на расстоянии пары метров от инструмента, эти странные вещи всё же отзывались во мне: сосало под ложечкой, грусть давила виски, и вдруг загоралась надежда. В зале же я остался холоден. Знакомая музыка показалась мне нецельной – бутылочные осколки.
Первое отделение завершилось роскошными аплодисментами.
– Ну что, подойти или как? – спросил меня Петя. – Или уж не допустят до царя-батюшки? – и кивнул на дверцу в закулисье, к которой потянулся ручей друзей и коллег.
– А как сыграли-то?
– Да плевать! Идти или не идти? – перебил Петя. – Всё-таки мировая – это, брат, ответственное решение, как бы не пожалеть… Ладно – пойду!
Мы выбрались из нашего ряда и, свернув в проход, столкнулись с блондинкой. Я знал её – это была Петина однокурсница. Он поддерживал с ней приятельские отношения, как, впрочем, со многими.
– Ох, Петька, и ты тут! Петь, а почему Серж играет? Ты же хвастал, это твой материал! Что, задвинули тебя? – спросила она сочувственно.
– Так вышло, Мариш, – сказал он, поправив у неё на плече ремешок сумки.
– Петька, ты не расстраивайся! – горячо заговорила она. – Нам с тобой до Сержа не доплюнуть. Слышал, как он там в финале забацал?
– Забацал, как стадо бегемотов, – чуть побледнев, сказал Петя. – У тебя что с ушами, Мариш, отит?
– Да ладно тебе, не завидуй! Всё равно ты лучший! – сказала Мариша и, чмокнув его в щёку, устремилась в фойе, куда продвигались в окружении публики герои дня.
Петя посмотрел ей вслед как-то зыбко и на миг закрыл глаза. А когда открыл – в них густо тлела, шевелилась красноватыми углями прежняя цель.
Я не успел среагировать. По светлому залу, наперерез идущим, он понёсся вниз и через десяток секунд уже взбегал на сцену. Можно было подумать, рояль – это поезд, на который, страшно опаздывая, он всё же успел вскочить. Поправил банкетку, сел, сдвинул на локти подвёрнутые рукава и свободным, легко перекрывшим рокот зала голосом крикнул:
– Мариш! Для тебя! Чтоб ты знала, что тут на самом деле с финалом!
Его реплика прозвучала как объявление о начале войны. Люди застопорились в проходах и обернулись. Через пару секунд, убедившись, что тревога ложная, они должны были возобновить движение, но Пете хватило этого мига. Он вдохнул и с болью, словно простившись навек, нырнул в ледяное течение Тёмушкина.
Не знаю, сколько времени прошло. Я осознал случившееся, когда авантюрист уже был плотно объят волной публики. Волна колыхалась поначалу, а затем её передний край, тот, что ближе к инструменту, замер совсем. Мужчины с бородками, продвинутое студенчество и кучка ухоженных женщин перестали дышать; не знаю, что поразило их – разница в игре или острая близость скандала. Не важно. Я чувствовал, что Петя, ведомый ангелом или бесом, захватил слушателей с потрохами. В какой-то миг он слепо обернулся и крикнул в публику: «Тёмыч! Тащи виолончель!»
Торжество справедливости освободило его. Он вынимал из угловатых творений Тёмушкина невесть откуда взявшуюся, возвышающую дух красоту – как это делал в своих рисунках Илья, как с разбойниками поступали праведники: смывали любовью пыль – и взгляд тонул в сиянии. В какой-то момент невозможная Петина выходка показалась мне единственно верной. Вот сейчас он доиграет и уйдёт победителем.
Вдруг в кольце, окружившем рояль, наметилось шевеление. Сперва незаметное, затем усиливающееся. Я почувствовал толчок в спину и обернулся: как в каком-нибудь детском фильме, через толпу, пыхтя, протиснулся и встал у левого бока клавиатуры, любопытный, маленький, рыжий Михал Глебыч Пажков. Несколько секунд он стоял неподвижно, а затем поднял руку и осторожно, указательным пальцем, нажал басовую клавишу. Помедлил – и нажал снова. Ещё и ещё.
Кольцо публики колыхнулось смехом. Михал Глебыч ободрился и с дурашливой улыбкой задолбил сильнее. На миг в голову мне пришло: передо мной русский юродивый – существо, сумевшее бессмысленным действием проявить в мир Божью волю.
Петя снял руки с клавиш и непонимающе, словно только проснувшись, огляделся.
Воспользовавшись паузой, Пажков рванул к средним октавам и шустро наляпал собачий вальс. Разномастное – толстое и тонкое, заливистое и смущённое ржание прокатилось по публике.
Тем временем сквозь толпу к инструменту пробрался охранник и, по проторенной им дорожке, Серж. Его белый лоб, яркие космические глаза и улыбка, не причастная творящемуся бедламу, подействовали на публику отрезвляюще. Кольцо разомкнулось и струйками стекло со сцены. На ней остался один примёрзший к банкетке Петя.
– Спасибо, всё хорошо! – отчётливо произнёс Серж и жестом отпустил стража порядка. – Друзья мои, лучшее доказательство того, что музыка превосходна, – когда она идёт в народ! – проговорил он, обращаясь к залу, и гениальной рукой тронул Петино плечо.
Дальше я смутно помню вращение ослепительных люстр, скользящие взгляды, пчелиный гул и, слава тебе Господи, наконец – безлюдный гардероб!