Первым звуком, который я осознал, проснувшись наутро, был стук – легчайший метроном по стеклу. Капель? Я сел на кровати и, толкнув створку, высунулся в окно, но не успел полюбоваться погодой.
Под окошком грянул смех и восклицания – меня встречали, как именинника.
– Костя, с лёгким паром! С лёгким паром! – смеясь, звенела Ирина, укутанная поверх тулупчика в белую шаль. – А мы пришли узнать о вашем здоровье. На Крещение, правда, не заболевают, но всё-таки!
– Костя, а вы на работу сегодня поедете? – вступил вторым голосом Тузин и, уцепившись за подоконник, сунул свою физиономию в оконную раму. – Я вчера поленился выезд откопать, думал, с утречка. А сегодня глянул, ворочать эту сырость – спину сломаешь! А на вашем танке ничего, проехать можно. Подбросите к театру?
– Да погоди ты с театром! Костя, а вы прорубь на Бедняжке сами рубили? – оттеснила мужа ободрённая крещенским купанием Ирина. – Что, с топором пошли? Слушайте, а на голове вчера что у вас было? Что-то такое фантасмагорическое!
– Колина куртка, – отозвался я спокойно и поискал глазами того, кто меня «сдал». Где ж ты, Коля? Ах вон – привалился к заборчику, куришь свою отраву.
– Они с крыльца видели, – прочтя мой упрёк, буркнул Коля и обиженно нырнул в «отворяй ворота», что выломал ещё осенью в нашем заборе. Снег под его ногами не заскрипел, а как-то влажно ухнул. Только тут я заметил, что метровый слой легчайшего пуха за ночь потяжелел и просел раза в два.
– А сколько градусов? – спросил я, обернувшись к распахнутому Тузину.
– Ноль! – воскликнул он радостно. – А может быть, даже плюс!По крайней мере одна перемена случилась со мной после крещенского головомаканья в речку. Я бросил названивать Майе, признав за ней право не слышать мой голос и не пробовать моего хлеба. Вместо надежды на последовательную наглость я почувствовал иную надежду, может, на Бога? Но ни с Петей, ни с Тузиными обсуждать её меня не тянуло. Напротив, мне хотелось молчать над ней, как молчат монастырские пекари над пасхальной опарой.
Обнадёженное моё молчание выразилось в простой и крепкой тяге к труду. А поскольку никакого конкретного дела, кроме булочной, у меня не было, я и впрягся со всем усердием в наш маленький воз. Маргоша радовалась на меня, как на сына-двоечника, взявшегося наконец за ум. Я работал, и надежда моя прибывала, стремясь к весне, – видно, хорошо я над ней не дышал.
В феврале месяце под карнизом бытовки завелась синица. Каждое утро в окно долетали её разговоры (умывание, звяканье посуды…). Её домик над моим окном означал, что я снова стал осёдлым. Конечно, осёдлость в отсутствие семьи пахла горем, но под конец зимы так свежо, солоно задуло с долин, что я подумал – ещё пара шагов, а там уж наверняка что-нибудь изменится к лучшему.
Несколько раз я был зван к Тузиным на февральский вечерок. В их расстроенной, как рояль, гостиной со скрипучим полом и позвякивающими от порывов ветра стёклами мы с Николаем Андреичем уютнейшим образом дегустировали настои из летних ягод, изготовляемые им собственноручно. Щегольство это пахло лесом и согревало всерьёз.
Под конец вечера, когда растворялась благодатная пелена вишнёвки или смородиновки, на хозяина дома нападала тоска. Он клал руки на стол и пусто – словно выпав из времени – глядел в темнеющее окно. Я понимал его – ему было обидно, что вся дарованная музами пропасть топлива сгорает зря. А почему? Да потому! Не хватило свойств характера. Не хватило, может быть, друга, способного поддержать его, как себя. Да что там, не хватило судьбы!
Однажды в такую вот минуту Тузин поведал мне свой «театральный роман».
