– Когда я был ранним юношей, отроком, я попал в театр, – таинственно начал он. – Не на какое-нибудь пошлое представление, а в Театр. В Театр, понимаете? Представьте: ничего не происходит. Сидят себе в гостиной люди, немножко напевают, немножко вышивают, чуть-чуть о политике, фортепиано, смеются. Ровным счётом ничего значительного! И вдруг в какой-то момент через их быт начинает пробиваться свет любви. Реальность лопается, и открывается дверца в райское бытие! И свет этот всё горячее, захлёстывает, и уже зрительный зал весь полон им, сердце дрожит, ты подался вперёд, щеки обхватил ладонями – и улыбаешься безудержно, до слёз, потому что перед тобой – твоя собственная вечная жизнь!
– Вечная жизнь, Николай Андреич, тебе будет светить, когда ты мне помощника по хозяйству наймёшь, чтоб дрова приносил. Или сам утрудишься, – сказала сидевшая тут же Ирина.
Это теперь мне очевидно: вместо слов «я ничего не мог сделать» следует говорить «я не сделал ничего, потому что был чёрств и ленив». Но тогда с чистой совестью я пользовался гостеприимством хозяев и не находил в нападавших на Тузина приступах горя никакого побуждения к действию.
Кажется, и сам Николай Андреич притерпелся к холодно-душию близких и не держал обиды.
– Ничего-ничего! – подбадривал он себя. – Вот разберёмся с текучкой, и начнём бороться за чудо!
Как-то спросонок я вышел на крыльцо бытовки и зажмурился до слёз. Свет свалился на холм, как снег с крыши. Рухнул враз, так что глаза не успели привыкнуть. Я вспомнил, что в бардачке у меня есть солнцезащитные очки. Если так пойдёт, по утрам на восток без них не прорвёшься. Тогда-то до меня и дошло окончательно, что дело и впрямь к весне.
У солнечных дней февраля есть свойство вызывать в памяти мгновения прошлого. Детская дорога из школы, когда шёл без шапки, потея под солнцем, захлёбываясь приливом радостных сил. Затем крохотная Лиза в коляске. Белая Майина шубка, мокрая от первой капели, которая сменится ещё вьюгами. С такой мешаниной эмоций я не справляюсь.
«Да ты и вообще слабак!» – говорит мне на это Петя. Но я знаю, что и он справляется худо. Поэтому в феврале мы с ним обязательно встречаемся без машин побродить по центру. Часа два мы шатаемся, праздно наблюдаем за жизнью столицы, обмениваемся планами и, продрогнув, садимся куда-нибудь в уютное место – утолить нагулянный по ветреным улицам голод.
К сожалению, в этом году я не мог рассчитывать на Петину верность традиции. Слишком круто забрали его перемены. В последнем телефонном разговоре, случившемся ещё в январе, Петя хвастал, что Михал Глебыч Пажков собственноручно взял его за загривок и макает в самые сложные дела. И – кто бы мог подумать! – совершенно иная планета открывается Пете – пластичный ландшафт, который можно менять по своему разумению, извлекая к тому же прибыль. Бизнес, в который он угодил, начал казаться ему творчеством, требующим не меньшего таланта и концентрации, нежели музыка. Кстати, о последней. Пажков купил себе в кабинет роскошный инструмент – для того лишь, чтобы иметь удовольствие дразнить Петю, и даже поспорил с ним в одностороннем порядке, что тот ещё забацает попурри из мировых хитов для его солидных гостей.
