Вдоль тузинского забора, там, где стекала в канавку вода, взошли нарциссы. Они поднялись над бумажно-полиэтиленовым мусором всех сортов, занесённым в нашу деревню грязным вихрем пажковской стройки. Однажды я застал Ирину над этой канавой с пакетом и палкой. Как заправский дворник-таджик, она выуживала палкой с гвоздиком мусор и складывала в пакет. Рядом с ней паслась драная, но местами ещё пушистая кошка Васька и подкашливающий по-стариковски пёс.
– Ну как ваши примулы? – спросил я, когда Ирина разогнула спину.
– А они у меня не прижились, – сказала Ирина, хмурясь. – Слишком рано посадила. Я-то думала – приживутся. Всё-таки ведь весна, жизнь… А оказалось – одни фантазии.
Она отряхнула подол шерстяного платья и, подхватив палку с пакетом, вошла в калитку.Заметив грусть своей двоюродной сестры, Илья стал наведываться к ней в обеденный перерыв и вечером. Столик на крыльце, где частенько мы пили чай из упрямого самовара, оказался застелен старой клеёнкой. Рядом на скамеечке вместо самовара стоял ларец, а в нём всё, что уцелело от Петиных новогодних подарков.
С выражением влюблённой сосредоточенности Илья поправлял не вполне удачную Иринину роспись, при этом смешно – оттого, что искренне – заверял художницу, будто она одарена невероятна, ей по силам любой шедевр, только надо вспомнить и надо, в конце концов, набить руку!
– Всё забыла! Господи, надо же! Илюш, ничего не помню! – смеялась она, следя за порханием его кисточки.
Однажды, увидев их, я подумал, что лет двадцать тому назад они точно так же бок о бок сидели в своём садике и дружно рисовали гуашью. Между ними и по сей день чувствовался «сговор детства» – особая линия взглядов, жестов и слов.Расписывание Ирининых шкатулок было не единственным художественным делом моего плотника. В Илье бродили акварели, он весь был пропитан их луговым туманом. В каждый, сколь угодно крохотный перекур он делал наброски карандашом, чтобы в свободный час повторить увиденное в цвете на четвертушках рыхлой бумаги.
Своим акварелькам он давал самые простые имена: «Свежее утро», «Заморозок», «Синица в солнечной луже», «Колин забор сквозь солнце», «Мать-и-мачеха», «Ветреный день»…
Всё это была повседневная красота земли, но как будто взятая в остро душистом концентрате.
Удивительно, что Илья вовсе не пенял на судьбу за неустроенность своего дара. Глядя на него, я подумал: может, и мне ослабить требования к жизни, перестать трясти её за грудки, выколачивая то, что сам упустил из рук.
