– А я думал, это из-за друга твоего! – сказал Илья, когда, вернувшись, я объяснил ему причину отъезда Тузина.
– Потому что сплетен не надо разводить, когда не знаешь! – буркнул я.
Илья взглянул так, словно я крепко его толкнул, но не вспылил, а объяснил просто:
– Я потому заволновался, что, когда он возвращался, Петя твой, от него пламень шел и за ним – головешки!
– Значит, так, – перебил я, совершенно забыв про объявленный Пете ультиматум. – Поскольку тебе с моим Другом предстоит ещё видеться, хочу, чтоб ты усвоил. Что бы он ни отчебучил – не тебе его судить. Он музыкант. Для него музыка была службой монастырской. Было время, он по двенадцать часов в сутки молился за всех за нас. А сейчас ему трудно. И осуждать его не смейте никто!
Илья смотрел на меня сперва в испуге, а потом вдруг заулыбался. Конечно, я был смешон в своей адвокатской речи. Петрович – келейный молитвенник! Но малинового звона, излучаемого Ильёй, это всё же не объясняло.
– Ох, как это хорошо! – сказал Илья, взглядывая на светлое небо ранней ночи. – Вот кто бы за меня на том свете так заступился, как ты за Петю своего! А может, давайте заранее договоримся, чтобы все друг за друга?Быстро пролетела неделя весны, Николай Андреич вернулся из Ялты. Он похудел, сильно кашлял и, прогуливаясь по улице, оглядывал деревню, как турист. Я попробовал расспросить его о фестивале, но он элегантно обошёл мой вопрос, переведя разговор на цветение вишен, которым в этом году после Крыма ему предстояло вторично полюбоваться в Старой Весне. Я даже немного обиделся. Не хотите рассказывать – как хотите.
Должно быть, он почуял моё разочарование.
– Костя, я вам привёз одну вещь! – сказал он, таинственно улыбнувшись, и достал из кармана шинели кривенькую кипарисовую шишку. – Это такая вещь, я вам скажу… – и умолк, не сумев подобрать слов.
Дальше этого трогательного подарка наше общение в тот день так и не продвинулось.
А на следующее утро в окно моего кабинета стукнули. Это был нормальный весенний стук – дождевой, голубиный, синичий. Подойдя к окну, на выщербленном, в мозаичных лужах асфальте я увидел Мотю. Она улыбнулась до ушей и махнула – мол, давай во дворик и папироски свои не забудь!
Мы не виделись с ней давным-давно, с тех пор, как она сперва попросилась к нам на работу, а затем исчезла совсем. Но старовесенняя муза братства, взявшая меня под своё крыло, не позволила нам отдалиться. Напротив, мы забыли, что не слишком-то близко знакомы, и встретились как друзья.
Мотя выволокла из тени дощатый ящик и уселась на нём, откинув спину – как в шезлонге. При этом нос подставила солнцу и, зажмурившись, выдула дым прямо в пылающий апрельский пятак.
– Небось опять в Хабаровск собралась? – спросил я, присаживаясь на соседний ящик.
Она выпрямила спину и, обернувшись, уставилась на меня чёрными, в цыганских ресницах глазами.
– Это кто тебе сказал, Николай Андреич? С чего он взял?
Мне стоило некоторого труда убедить её, что я ляпнул про Хабаровск от балды. Наконец она успокоилась и взялась рассказывать про поездку.
– Не фестиваль, а одно название! – пожаловалась она. – Загнали в чеховский садик, набили туда пенсионеров. Пьеса дурацкая, да ещё мы её и недоучили! Думали, чтоб Николай Андреич сел в первый ряд с текстом и спокойно себе суфлёрил. А он ни в какую – отказываюсь, говорит, участвовать в этом позоре! Ну тогда Жанка сама села с текстом. Зрителям объявили перед началом, что, мол, у них уникальная возможность наблюдать спектакль не в итоговом виде, а, так сказать, на творческой кухне, в процессе доведения до готовности. Кое-как отмучились. Хотели уже идти отмечать, тут мне Николай Андреич эсэмэску пишет: приезжай, Мотька, я в Гурзуфе.
Ну припёрлась. Море серое, скала слева старая такая, прямо динозавр. Пахнет морской капустой, и в кафешках музон. Смотрю, на пляжике там, на гальке – Николай Андреич! Сидит с бутылкой муската и нос утирает. Ну я к нему! Николай Андреич, вы чего плачете? А он: плачу, говорит, Мотька, что здесь больше нет молодого Пушкина. Не могу, говорит, прямо – так жалко, что Пушкина нет! А ещё, говорит, я плачу оттого, что эту грусть со мной никто не разделяет.
