На следующий день «дело Тузина» пошло в рост.
Я никогда не сомневался в Петиной энергетике. Единственный пункт, в котором она буксовала, – музыка. Что касается других областей, его страстное желание всегда обеспечивало успех проекта. Так и на этот раз, когда я въехал утром во дворик булочной, у двери меня уже дожидалась Мотька. На ней был строгий синий костюм, видимо, позаимствованный из театрального гардероба, и чёрный портфель в руках. Волосы туго замотаны в пучок.
– Пришла попрощаться, – сказала Мотя и тихонько хлопнула себя по коленкам портфелем. – Ухожу на войну, санитаркой. Буду спасать Николая Андреича и себя заодно. Петька – наглая морда, но молодец. Давно надо было ехать! Приду и скажу, как есть, про всё, и про Рамазановну. А костюмчик, вот, я в нём стюардессу играла – это чтобы лучше пропускали на вахте. У меня в нём вид официальный. Официальный ведь или как?
Я ещё раз оглядел Мотин прикид, и внезапное чувство утраты задуло во мне, как ветер. Вот они уедут – Тузин, Ирина, Мотька, и не останется ничего, что держало бы меня в Старой Весне. Надену белую рубашку, пойду, как Коля, на озеро для души…
– Ты телефон только не отключай, – сказал я.
Мотя заулыбалась, уронила портфель и, горячими ладонями взяв мою голову, поцеловала.
– Не бойся, булочник! Пока ветер не переменится – я с тобой.
Поцелуи Моти не означали ничего вечного, никакого райского обещания не скрывалось за ними, и всё же холод, объявший меня после свидания с Майей в деревне, как будто пошёл на убыль.
Я сел на почерневший от многих дождей деревянный ящик и, закурив, поглядел в заваленный ветками переулок, по которому ушагала Мотька.Если бы никому никогда не приходилось платить за ошибки! Если бы обиды прощались людям – как природе прощается шквалистый ветер.
Двадцать второе сентября (чуть не сказал «июня») пришло ко мне, как приходят все остальные дни. Я никак к нему не готовился. Просто с вечера закинул в багажник сумку с грязной одеждой – отдать маме в стирку – и лёг спать.
