А я увидел на детской площадке скамейку и сел. Как-то неприятно было мне в груди, и начало уже ломить спину. Враньё, никакое не сердце. Так болят крушения надежд. Оклемавшись, я вышел на улицу и сел в машину.
В пору отрочества папа рассказывал мне, как тайну: жизнь человека – дорогой козырь, который обязательно должен однажды сыграть. Им нельзя швыряться зазря. В крайнем случае можно отдать его, если дело того стоит. И вот теперь я мял этот козырь. Он казался мне чёрным, очень чёрным. И хотелось поскорее избавиться от него. Но, как назло, сколько ни шарил мыслью, повода совершить смертельный подвиг не обнаруживалось. Ну что ж, будем ждать. Я затушил сигарету в переполненную пепельницу и стартовал в деревню.
Уже была позади половина дороги, когда мне позвонила мама.
– Ну что, ты скоро? Давай, мы тебя ждём обедать!
Я слушал её, не соображая – о чём она?
– Сынок, ты же обещал! А Лиза? Ты забыл – Лиза у нас! Мы тут с ней кошечку беленькую, Мурёнку вашу, надумали взять! А стирка? Мы же вчера с тобой говорили!
– Мам, мне на работу, – собрав последние силы, отозвался я.
Её голос возвысился почти до слёз.
– Послушай меня, негодный ты человек! На плите стоит обед! Стоит тесто, чтобы к твоему приходу были горячие оладьи! В твоей комнате постелена свежая постель. Два пожилых человека тебя ждут. Мы умрём – и тебя некому будет любить. Никто тебя не встретит. Никто тебе не простит твоё свинство! Ты будешь один, одинокий, холодный, пьяный, злой! Ты понимаешь, о чём я тебе толкую, или у тебя атрофировались мозги?
– У меня атрофировались мозги, – сказал я и дал отбой.
