Очнулся же всерьёз, лишь когда утром следующего дня навигатор привёл меня к зданию суда. Это был кирпичный сталинский дом с газончиком вдоль мутной улицы и единственной куце обрезанной липой под казёнными окнами.
У входа я увидел Кирилла. По его позе, по растрёпанным волосам и тому, как болезненно он встрепенулся, заметив меня, я почувствовал: он весь охвачен сомнением.
Мне подумалось даже: не хочет ли он отыграть всё назад? Плям-плям-плям, как на мелкой перемотке. Вот впервые к нему заходит Майя. Вот он проверяет буковки, и всё понимает, и говорит, что она явилась не по адресу – ей бы к семейному психологу или к батюшке… Вот она возвращается, идёт к батюшке и к психологу, и оба советуют ей любить меня крепче, чтобы я оттаял, отморозился от своей идиотской работы. И снова всё хорошо.
Подходя к ступеням, я собрался изобразить насмешливое презрение – чтобы Кирилл понял, как он жалок в своей борьбе за чистую совесть. Но мышцы лица словно уснули – я не смог надеть на себя никакой маски и остановился напротив стылым куском тоски.
– Здравствуй! Я вот что сказать тебе хотел… – заговорил он, обуздывая волнение, но тут из дверей суда вышла и весело, по-девчачьи, спрыгнула со ступеней Майя.
– А, Костя, ты уже здесь? Ну умница! Идём, пора!
