Мы с Колей разместились по двум сторонам стола, третью занял Тузин.
– А Илюшу, может, позвать? – вдруг сказал он, и как-то сделалось видно, что в этакой радости ему совсем не хочется звать Илью.
– Да ты об Илюхе не переживай! – мудро заметил Коля и как бы невзначай тронул ладонью графинчик. – Видал, как нашу часовенку разгладили? Так это чтоб он расписывал. Это друг вон его, Петька, всё устроил. Вчера уже парень приходил, спрашивал, когда известь подвозить. Я сам видел!
Тузин потрясённо выслушал Колю.
– Что-то чудеса у нас пошли! – сказал он, качнув головой. – Скоро, как грибы, чудеса солить будем! – и, взяв графин, задумчиво наплескал нам ягодной настойки. – Ну что ж… Это, надо признать, хорошо!..
Мы с Колей ждали терпеливо, но он только мял гранёную ножку рюмки, а потом и вовсе отставил. Ажитация сошла с него. Он сел и застыл, опершись локтем о стол, созерцая судьбу, явившую себя в образе учителя в самый отчаянный миг его жизни. Мы с Колей застыли тоже. Выпивать и закусывать вперёд хозяина было неловко. Хозяин же не мог нам помочь.
– Да… – бормотал он сам с собой. – Ну что же, братцы… будем соображать…
Мысли именинного Николая Андреича распадались. Какие-то куски их он произносил вслух, бросал, заговаривал о другом, бросал тоже. Скоро он рассыпался совсем. Мы с Колей ушли несолоно хлебавши, оставив его на попеченье вернувшегося с гулянья Миши.
– Это… того… трудно будет Николаю, – в большой задумчивости проговорил Коля. – Он гордый. А там ведь что надо – с кем задружиться, кому чего…
– А ты-то откуда знаешь? – спросил я со смехом.
Коля обиженно мотнул башкой и, сунув руки в карманы штормовки, потопал к своей калитке.
Где-нибудь через час, оправившись от удара удачи, Тузин вышел на воздух обдумать сложившееся положение. Он позвал меня из-за забора, как в детстве дети зовут друг друга гулять: «Ко-стя!»
Я вышел. Николай Андреич стоял у калитки с коробочкой коричневого сахара в руке и грыз твёрдый нерафинированный камешек. Он был бледен и сосредоточен. На плечах – всё та же, с оторванным карманом, шинель, однако на этот раз она сидела на нём как-то лихо, навевая мысль о командированных на Кавказ дуэлянтах.
– Идите, Костя, съешьте сахарку! Подсластите жизнь! – сказал он, протягивая мне коробку. Я вынул два кубика и перебрал в пальцах – как игральные кости.
– Вы замечали? Из слова «жизнь» совершенно невозможно создать уменьшительно-ласкательное! – улыбнулся он. – Жизнюшка! Вместо «бога» и то можно «боженька» сказать. А жизнь – ну до чего несгибаемая! Жизненька. Жизненька жиденька!
Тузин положил невесомую ладонь мне на спину, приглашая пройтись, и мы двинулись по деревне.
– Вы простите. Я как-то выпал за обедом, – сказал он. – Сами понимаете, столько лет безрыбья, а тут – шок, стресс. Ну ничего, мы ещё отметим, если будет что… Знаете, я всё-таки думаю, надо попробовать! Правда, Мотьку не хочет он брать… – Тузин вздохнул и поглядел на меня с любопытством. – И всё равно – поеду, дорогой товарищ, в город, великий и ужасный! Как думаете, скушает он меня? Или даже кушать не станет, а сразу сплюнет? А может, застряну ему, как кость в горле, знаете ли, поперёк? Говорите, как на духу: ехать или не ехать?
Я подкинул сахар на ладони.
– Ага! – сказал Тузин. – Ни орла, ни решки. Вот и я не знаю. Нет понимания! – и развёл руками. – Вот что, Костя, – подытожил он, – назовем эту пьесу «Искушение Тузина!»Рабочее утро следующего дня началось с того, что, войдя в кабинет, я обнаружил в нём Петю, преспокойно рассевшегося в директорском кресле. Услужливая Анюта уже успела принести ему чай и пирожок.
Увидев меня, Петя прервал свой завтрак и, резво поднявшись, сообщил:
