– Извини, брат, но прежде чем заняться делами, я должен тебе хороший удар в челюсть!
Тон его был беззаботен.
– Должен – давай, – сказал я и приблизился к нему, но не вплотную, так чтобы осталось пространство на размах.
– Что, и не полюбопытствуешь?
– Да плевать. Я тебе верю.
Петя вздохнул и протянул мне руку.
– Тебе что, позвонить было влом? – сказал он с легчайшим, нисколько не отягчившим мою совесть укором. – Я ведь просил. Да ты и сам знаешь, как это для меня важно. Узнаю от других, а ты молчишь. Как это понимать?
– Понимай так, что я в соглядатаи не нанимался.
Петя, задумавшись на миг, качнул головой:
– Ладно, Бог с тобой. Садись, поговорим! – и жестом пригласил меня в моё собственное кресло. – Я, как ты понимаешь, всё знаю и поздравляю господина режиссёра с победой. В Москве у него будут другие люди, другие страсти. Есть надежда, что он отпустит её без истерик. Москва – это выход! – серьёзно заключил он.
Я молчал. Мне хотелось выпроводить его.
– Петь, ты вообще по какому делу? – спросил я. – Только ради удара в челюсть, или в планах было что-то ещё?
– Я к тебе не по делу. Я к тебе по любви! – задушевно возразил Петя. – Я, брат, похоже, догрёб до полосы счастья! Мало того что Ирина будет в Москве, так ещё и зальчик нашёлся клёвый!
– Какой зальчик?
– Я же говорил тебе, Тёмыч приезжает. Дуэтом будем зажигать! Фортепиано – виолончель! – бойко доложил Петя. – Поехал к профессорше моей, приволок ей, чего он там наваял. Она, в общем, уже давно в курсе Тёмушкина. Да, говорит, если б не был чокнутый нелюдим – сиял бы. Насчёт зала обещала всё устроить, правда, впарила мне ещё в программу Шостаковича с Вайнбергом. Типа, чтобы проследить традицию! И вот, прикинь, сегодня ночью сел играть. Всерьёз. Сел – и погиб. Соседи ошалели, утюгами, кажется, мне стену обстреливали. А я – как блаженный! Господи, думаю, неужели отстрадал своё – простили?
Я с сомнением качнул головой.
– Есть, правда, одно «но»! – продолжал он, слегка помрачнев. – Профессорша моя возьми и ляпни: мол, а ты-то разве в форме? А то, мол, у неё есть способный пианист на примете, он бы справился! С одной стороны, понятно – я ведь типа бросил, и всё равно такая злость накатила! Думаю: ну уж нет, не дождётесь! Тёмыч – моя добыча! Зря, что ли, я его три года психотерапевтирую? В общем, я её выслал вместе со «способным пианистом»! Тёмыч – мой!
– Ну, чего молчишь? – спросил он, не сдержав улыбки. – Давай, спасай мою честь! Я же клялся: ни-ни за рояль!
– Хочешь, руку сломаю? – сказал я, выбираясь из-за стола.
– Это в отместку, что я физиономию твою пожалел?
– Да ты чего, какая отместка? Сам же просил честь спасти!
Мы потолкались. Я вытер Петину взмокшую голову о заваленный бумагами стол, он шарахнул меня о стеллаж. С полки рухнула Маргошина бутылка виски, и раздался в памяти голос Елены Львовны: «Руки! Ребята, слышите вы! Берегите Петины руки!»
Я подумал грешным делом, что на этом утешительном эпизоде наша встреча закончится и я обращусь к делам, но, оказывается, в плане у Пети имелся ещё один пункт.
Пока я ползал под столом, собирая обрушенные в ходе потасовки накладные, Петя остывал у распахнутого окна и в какой-то момент беспечно произнёс:
– Забыл тебя предупредить! Сейчас Матвеева зайдёт. Я ей по дороге звякнул, велел, чтобы срочно в булочную. Мне ведь ей спасибо надо сказать! Вон она, кстати, топает. Моть, здорово! – крикнул он в окошко.
Я не успел выяснить, почему Петя позволяет себе назначать свидания в моём кабинете. Щёлкнула дверная ручка, и на пороге возникла Мотя. Она имела вид усталого до смерти, но всё же счастливого человека, спасшего мир. Войдя, унюхала запах виски и улыбнулась, потому что любила бедлам.
