Он вернулся через два дня. Я увидел машину и отправился расспросить его об успехах. За забором, обсаженным смородиной и шиповником, где недавно стоял шезлонг и наслаждался природой именитый гость, меня ждало иное, не менее любопытное зрелище. Посередине усыпанной яблоневыми листьями поляны возвышался табурет и на нём – едва ли не столетние весы. Хмурые чаши-блюдца на проржавленных креплениях и гири всех калибров, расставленные в рядок, восхитили меня. Я даже забыл поздороваться с Тузиным, задумчиво разглядывавшим приспособление.
– Здрасьте, Костя! – крикнул он мне. – Заходите! Гостем будете!
Я вошёл в калитку и по отросшему газону свернул к яблоне. Тузин не подал мне руки, зато порхнул ею над табуреткой, как над шахматной доской, и, выбрав самую маленькую гирьку, протянул мне.
– Нравится?
Я взял гирьку и повертел в пальцах, как пулю:
– А вот, глядите, ещё что у меня есть! – похвастал он и, подняв из травы картонную коробку, тряхнул ею. В ней лежало несколько тряпичных кукол – рукодельных, созданных, как мне показалось, для театра марионеток. Другие предметы я не успел разглядеть.
– Пух и тряпки! – сказал Тузин, вынимая кукол и кладя одну за другой на правую чашу весов, чёрную, в рыжей пыли ржавчины. – Глядите – весу никакого! А вот вам книжечка моя! – тут он вытащил из внутреннего кармана шинели и показал мне свою толстую записную книжку. Взъерошенные листы вылезали, как подпушек, из-под крыльев обложки. – Оно-то потяжелее будет! – и с удовольствием шмякнул книжку на левое, такое же чёрное и ржавое блюдце. Скрипнула скоба, соединявшая чаши. Та, на которой лежала книжка, тронулась вниз.
Я не понимал ещё, что происходит, но зрелище укладывания на весы нелепых предметов захватило меня.
Тузин ещё тряхнул коробку и вытащил пыльный пионерский горн.
– А это что за музыка?
– Это, Костя, медные трубы! – с воодушевлением объяснил он и, поднеся горн к губам, пронзительно дунул. – Их мы тоже сюда, к моей книжечке! Ай-ай-ай! – Машка, Глашка, Гришка, Господь с вами! – воскликнул он, наблюдая, как поплыла вверх чаша с куклами. – А если мы ещё злата подсыплем! Костя, есть у вас злато? Ну мелочь, мелочь! Ладно, не дождёшься от вас! – Тузин порылся в единственном целом кармане шинели и, добыв горстку мелочи, швырнул на левую чашу. Тарелка с куклами застыла наверху, безнадёжно проиграв в весе книжке, горну и монетам.
– Ну так вот вам и ответ! – заключил он и посмотрел на меня прямым отчаявшимся взглядом. – Вы ведь за ответом пришли? Узнать, чего там Николай Андреич нарешал – кидать или не кидать! Как видите, я всё взвесил!
Я уставился, не веря своим глазам. Ещё ни разу в жизни мне не приходилось видеть, чтобы человек взвешивал предстоящее решение буквально, при помощи весов.
– Ладно, Костя, простите! – сказал Тузин. – Видите: темнеет! Скоро осень и ночь. Я сентиментален, вы знаете, но самые важные решения принимаются всё-таки без сантиментов. Ну просижу я здесь? Будем с Ириной жить на две копейки, тосковать, вымещать друг на друге несбывшееся. Я уже проявил однажды наивность, спас свою душу от потребительской пошлости – так мне, видите ли, казалось. Семь лет жизни в глуши – и вот результат. Больше не хочу! – На этих словах Николай Андреич щёлкнул по чаше с куклами. Жалко свесились ножки.
– Так что вот оно как. Книжечка моя потяжелее будет. Надо ехать!
– Николай Андреич, а вы живую Мотю сюда посадите, – предложил я, кивнув на весы.
– Ну знаете, Костя, это не по-товарищески! – сказал Тузин, убирая книжку во внутренний карман шинели. – Да и кто вам, вообще-то говоря, дал право советовать?
– А весы тогда зачем у забора выставили? Взвешивали бы дома.
– Это верно, – улыбнувшись, признал Тузин. И вдруг, словно обнаружив резерв, подземный источник силы, взглянул посвежевшим взглядом:
