Более осведомленный в этих вопросах Луве объяснял, что идея ценностно-ориентированного здравоохранения обязана своим появлением промышленному производству. Новая Каролинская довольно эффективно работала с простыми недвусмысленными диагнозами; проблемы начинались, когда дело доходило до пациентов с несколькими заболеваниями. Пожалуй, пациентов можно было бы представить как конкурирующие друг с другом продукты, и при таком раскладе Каспар оказывался неконкурентоспособным.
Выйдя из лифта, Ларс прошел еще пару коридоров до отделения, где лежал Каспар. Уже знакомая ему надзирательница сидела на стуле напротив открытой двери и читала. Увидев Миккельсена, женщина сложила газету.
– Рука заживает хорошо, – сказала она. – Но он в каком-то неопределенном состоянии. Никто не понимает, чем оно вызвано. По-моему, на него какое-то лекарство действует.
Каспар потерял много крови; в “скорой” он ненадолго, буквально на полминуты, перестал дышать, и на те же полминуты у него остановилось сердце.
Заглянул на ту сторону, подумал Лассе.
– А в чем оно выражается, это неопределенное состояние?
Надзирательница пожала плечами.
– Он между сном и явью. Спит с открытыми глазами, разговаривает во сне. Хотя через равные промежутки времени оживляется и выглядит довольно бодрым.
Надзирательница кивнула на открытую дверь. Каспар, с забинтованной левой рукой, лежал на спине. На стуле рядом с его кроватью сидел Луве.
Лассе вошел в палату. Он не мог понять, спит Каспар или нет: глаза мальчика были закрыты, но руки шевелились, пальцы подрагивали, постукивали по одеялу. Умиротворенное лицо казалось детским как никогда.
Луве взял в руки блокнот.
– Я записал и расшифровал все, что услышал от него сегодня утром. Вот…
Он с задумчивым видом полистал исписанные страницы, но не успел закончить фразу: с кровати послышался стон.
Я так много хочу рассказать тебе
о медведице, которая позволила мне спать рядом с ней, чтобы я не замерз,
об улье за большим домом,
о том, что я чувствовал, когда сунул руку в улей и ел мед,
о том, как щекотно было, когда по мне ползали пчелы,
о том, как жгло руку, когда я выковыривал ножом свинцовую пулю,
о шуме леса, о его сухом скрипе и стоне, о тянущей болотной песне,
о старой, тощей и костлявой косуле, которая забилась в какую-то дыру, чтобы умереть, и которой я помог умереть, потому что у меня был нож,
о лосихе с лосенком, которые вышли к болоту в нежном зареве морошки, и о безнадежной песне кроншнепа на лесной опушке,
я хочу рассказать тебе о мозге, что похож на шляпку гриба, а спинной мозг – его ножка, и нервы уходят в почву, высасывают оттуда соки,
о том, что все живое в мире господнем устроено одинаково,
о галактиках, о лепестках цветов, ракушках, снежинках, крыльях насекомых, человеческом теле, атомах и внутренних пространствах, об идеальных эллипсах и кругах,
об Утренней Звезде, за которой я следовал месяцами, борясь за жизнь,
об Утренней Звезде, да, много сказать об Утренней Звезде, когда время не имеет значения,
о том, что она светится ярко-красным,
о том, что она вращается задом наперед,
о том, что это единственное небесное тело, чьи сутки дольше года,
о том, что она, совсем как мы, летит в будущее вперед спиной,
На ясном небе звезды, по нему протянулась жемчужная нить,
мы плывем в первобытном бульоне, в воде, сверкавшей еще до счисления времен,
мы уплываем каждый к своему горизонту,
ты к ночи, я – к утру,
я больше не вижу тебя, но слышу, как ты плачешь, воешь, как страдающий зверь, и мне горько, что так вышло,
для тебя расстаться было как разорвать живую плоть, но для меня – не мучительнее, чем закрыть глаза,
теперь мы уплываем друг от друга,
звезды вверху, совсем как мы, медленно движутся, удаляясь друг от друга,
иные еще горят, другие давно потухли, и то, что мы видим, есть исчезающий свет, сиявший в начале времен,
скоро я перестану слышать твои жалобы,
ты далеко, и я замечаю, что начинаю забывать тебя,
было ли у тебя вообще лицо, запах или голос?
может, тебя и вовсе не существовало?
и то, что я принимал за нас двоих, было лишь частями меня самого,
или мы были частями друг друга, ты была атом в ногте моего большого пальца, а я – галактикой в слезе, которую ты пролила ребенком,
ты была мной, я был тобой,
вокруг меня вдруг колышется море,
от вечности перехватывает дыхание,
все начинается сначала, по кругу, по кругу, и я громко смеюсь, потому что знать это так просто.
Теперь я вижу, что звезды надо мной – это маленькие дырочки в ткани,
что из белой комнаты падает свет, и я вижу там женщину-мужчину,
женщина-мужчина – как мы: мужчина и женщина в одном теле,
