Придурок ты неблагодарный, темный шер Бастерхази.
Идиот.
Моллюск безмозглый.
И трус высшей пробы.
Потому что светлый шер уснул перед твоей запертой дверью. Из чистой трусости запертой, чтобы не прислушиваться к шагам, которых не будет. К голосу, который не прозвучит. К каждому проклятому шороху – потому что не верил, что есть кому шуршать в твоей берлоге, кроме крыс и парочки умертвий. А Дайм не просто уснул у твоего порога – пришел в сон к тебе. Потому что достучаться так и не смог. И вылечил, напоил светом, щедро отдал столько любви, что… что даже такой болван, как ты, должен был понять: все по-настоящему, никакой то был не сон. И «люблю тебя» было настоящим.
Это некоторые идиоты, не умеющие доверять, снова решили, что так хорошо быть не может.
Осторожно, чтобы не разбудить Дайма, Роне призвал одеяло и укрыл их обоих. Сам он не рискнул пошевелиться: сон светлого шера был неглубок и чуток, и он едва заметно вздрагивал и вздыхал, видя что-то не слишком-то приятное. И жался к Роне в поисках тепла. И поддержки. Заботы. Любви.
Ты вообще подумал хоть раз, когда завидовал везучему светлому ублюдку, любит ли его кто-то по-настоящему? Просто так, ради него самого, а не потому, что он влиятельная персона, приближенная к императору? Не потому, что надо из-под него должностей, доходов, авторитета, защиты и еще тысячи всевозможных благ. Ты сам, дубина сучковатая, видел в нем только светлого принца, которому все дается даром, по праву рождения.
Придурок.
Предатель.
Тебе верили даже после того, как ты дважды почти убил. Дважды! У тебя перед носом истинное чудо было, а ты?
Заперся. Чтобы, упаси боги, тебя снова не обидели, маленького бедненького дубинушку. Ну не мерзость ли?
Мерзость. И никакие звездные фиалки этого не прикроют. А Дайм все равно тебя хочет. Ты ему по-прежнему нужен. Несмотря на всю твою гнусность, нежить проклятая. Так радуйся и думай, чем ты можешь Дайму помочь, а не как бы еще обидеться и пострадать. Как будто ему и без тебя не хватает страдающих придурков.
Тихонько, чтобы не потревожить, Роне повернул голову и коснулся губами рыжих, с запутавшимися в них фиалками, прядей, пахнущих светом и счастьем. Горьким, раненым счастьем.
Все еще возможным…
Дайм вздохнул, нахмурился и еле слышно прошептал:
– Роне…
Словно молния прошила. Насквозь. Так сладко и больно, так… отчаянно нежно… доверчиво…
Боги, как же хочется верить, что счастье все еще возможно! Несмотря на то, что замена-то вот она, совсем рядом, мастер теней никуда не делся. Но как бы ни было Дайму хорошо с ним, с золотым шером, он все равно отправил его прочь и догнал тебя. Привел к себе. Любил. Уснул с тобой рядом. Потому что ты по-прежнему нужен. Потому что Дайм любит. Все еще любит…
И только от тебя, шисов ты хвост, зависит – сохранить эту любовь или убить, уж в третий-то раз надежно и окончательно. С гарантией.
– Нет! Не надо… – пробормотал Дайм, вздрогнул и болезненно скривился.
– Чш-ш-ш, все хорошо, мой свет. – Роне обнял его крепче, закутал всем собой, словно в кокон из темных крыльев. – Спи, все хорошо.
И Дайм расслабился, светло и как-то по-детски улыбнулся, вызвав в Роне новый прилив острой до агонии нежности и потребности сберечь, защитить, укрыть собой от всего мира.
Ведь он же может. Точно может. Не зря же столько лет учился, исследовал и экспериментировал, две шисовы докторские написал, должно же оно пригодиться. Просто нужно быть рядом и не дурить, не сомневаться в Дайме, а помогать. Встать плечом к плечу. Вместе. И все будет хорошо.
Роне даже с Шуалейдой помирится. Да что там, он даже любить ее готов вместе со всеми ее детскими выкрутасами. Лишь бы Дайму было хорошо, лишь бы он вот так засыпал рядом, в спокойствии и безопасности…
– Нет! Стой! Нет, Роне-е-е!
С хриплым криком Дайм подскочил, дико озираясь, наткнулся взглядом на тоже подскочившего Роне… и прижал к себе, уткнулся со всхлипом, повторяя неразборчиво:
– Не смей умирать, не смей, не смей…
Роне чуть не снесло ураганом его эмоций. Столько боли, ужаса, отчаяния и вины, что не вздохнуть, не пошевелиться. И к эмоциям – картинки, пронзительно ясные и невыносимо детальные, накладывающиеся одна на другую, рвущие сознание на части.
Голова Роне под ногами.
Стриж, в полете отрастивший крылья и выпустивший загнутые когти-ножи.
Влажный хруст костей.
Пронзительный женский вопль.
Ледяное дыхание Ургаша.
Мирно уснувший – мертвый – убийца головой на коленях у Шуалейды.
Морщинистое, иссохшее лицо с мертвенно-лиловыми глазами и потоки тьмы, завивающиеся вихрем.
И снова – чисто срезанная голова под ногами, тело на ступенях трона, и лужа неправдоподобно яркой крови под ним.
Отчаяние.
Вина.
Отчаяние.
Боль.
Невозможность жить – с тем, что наделал. Без Роне. Без половины сердца и души.
– …все хорошо, мой свет, все хорошо, – шептал Роне, вбирая в себя весь ужас и боль Дайма, ведь не зря же он темный шер, он может, для него это раз плюнуть, забрать чужую боль, – это просто сон, все хорошо, ну же, посмотри на меня, ничего этого не было, Дайм…
