Дайм крупно дрожал и цеплялся за Роне – со всей силы, оставляя кровоподтеки. Но вроде слышал. И даже пытался разжать пальцы.
– …пожалуйста, не оставляй… Роне… – тяжело, надрывно и хрипло, давясь сухими рыданиями.
– Не оставлю, я обещаю тебе, Дайм. Ну же, мой свет, отдай мне этот кошмар. Просто отдай, тебе не нужно…
– Не кошмар, это… – Дайм сглотнул насухую и, чуть ослабив хватку на плечах Роне, поднял голову.
Взгляд у него был диким и потерянным, и на дне взбаламученной бирюзы снова вихрились потоки боли и вины.
– Прекрати. Слышишь, хватит обвинять себя. Дайм. Все живы, ты все сделал как надо. Забудь этот проклятый сон…
– Не сон. Это был не сон, Роне, – совсем тихо сказал Дайм, продолжая крупно дрожать, и снова уткнулся лбом в плечо Роне.
Не сон? Значит – видение? Какое-то поганое видение, слишком реалистичное.
– Ты видишь это не в первый раз, да?
– Не в первый, – поежился Дайм и судорожно вздохнул. – Извини, я сделал тебе больно, ты… спасибо…
– Все в порядке, правда. – Роне, одной рукой удерживая его за плечи, другой погладил по волосам, коснулся губами виска. – Ты же знаешь, не все видения сбываются. Это точно не сбудется. Все будет хорошо, мой свет.
– Я знаю. Роне… это… Я умер там, вместе с тобой… пожалуйста, не надо так больше… прошу тебя…
Новая волна боли и страха окатила Роне – вместе с собственной болезненной, неправильной радостью: я ему нужен. Я нужен ему. Дайм любит меня. Боится за меня.
Добрые боги, он боится за меня!
Если бы у Роне было живое сердце, оно бы сейчас разорвалось. И от счастья, и от стыда – за это самое счастье, ведь Дайму больно, а он, мерзавец, радуется.
– Конечно. Конечно, я не умру. Дайм, сердце мое, ну что ты…
– Обещай. – Дайм поднял голову, чуть отстранившись, и сжал плечи Роне.
– Все, что ты хочешь, мой свет, – кивнул Роне, стараясь не морщиться и вообще не выпустить наружу ни отголоска боли.
Похоже, не только синяки, но и трещины в костях. Физической силы у светлого шера слегка побольше, чем у медведя. Или не слегка. По дыссу. Вылечит потом, когда успокоится. Нельзя прямо сейчас добавлять ему чувства вины. Боги, ну с чего Дайм считает себя виноватым-то? Ведь ничего же не было!
– Обещай, что не станешь больше драться с Себастьяно, – потребовал Дайм. – Вам нечего делить.
«Себастьяно». И так… естественно. Почти. Теперь Роне отчетливо ощущал страх Дайма перед мастером теней, и страх этот был не за себя. А за Роне и Шуалейду.
Проклятый мальчишка. Вот почему, если Дайм видит в нем опасность, попросту не убьет? Не может же быть, чтобы Дайм в него влюбился, а Роне этого не ощутил и не увидел? Нет, не может. А значит и в самом деле нечего делить. Наверное.
– Конечно же, нечего. И драться с ним я не стану. Обещаю. Хотя и не понимаю, почему ты его сразу не…
– Роне. – Дайм нахмурился. – Не вздумай. Себастьяно нужен мне живым.
– Ну, если он нужен тебе, значит, будет живым.
Роне постарался улыбнуться как можно мягче. Ради Дайма он лично будет хранить и оберегать мальчишку. Если это в самом деле то, что Дайму нужно.
– И не вздумай ревновать. Я люблю тебя, и никто этого не изменит. Ты же веришь мне, мой темный шер?
– Да, – ответил Роне чистую правду. – Безоговорочно. Знаешь, мне давно пора было научиться этой сложной науке.
– Ну, лучше сейчас. – Дайм наконец-то хоть слабо, но улыбнулся. Правда, тут же снова погрустнел. – Ты же сам видел, что будет с Шу, если мальчишка умрет. Сумасшедшая темная Шуалейда – это же вовсе не то, чего ты хочешь, Роне.
– Главное, чего хочешь ты, мой свет.
– Знаешь, мой темный шер… – на этот раз улыбка осветила его лицо, затронув и глаза. – Если так подумать, я везучий счастливчик.
Роне невольно улыбнулся в ответ. Оптимизм светлого шера ужасно заразителен. Так и хочется вместе с ним поверить, что все в самом деле хорошо.
Еще бы Дайм верил в это сам!
– Определенно счастливчик.
– Ведь у меня есть все, чего я хочу, – продолжил Дайм. – Даже чуть-чуть больше. Император почти снял с меня печать, разрешил жениться на ком вздумается…
– Почти? – насторожился Роне.
– Она вернулась. Сама. – Дайм небрежно пожал плечами, словно говорил о сущей безделице. – Представь, взяла и вернулась. Парьен говорит, проросла. И теперь ее смогу снять только я сам. Правда, не знаю, как это сделать. Зато я могу о ней говорить. Уже, знаешь, как-то проще стало.
Роне слушал Дайма, улыбался – и где-то внутри себя скулил. Или выл. От боли, от стыда, от невозможности изменить прошлое, хоть что-то сделать, хоть как-то помочь. С языка так и рвалось: единение, мой свет, тебе просто нужно принять мой дар и…
Вот на этом-то слова и застревали в горле.
На «довериться».
На «подарить себя».
Кому, трусу и предателю? Нет и еще раз нет. Дайм совершенно прав, что больше не хочет единения. Связывать себя с Роне – чистейшее безумие. К тому же Дайм всегда хотел единения на троих, а Шуалейда…
Может быть, она по-прежнему любит Дайма. Может быть.
Но она любит и мастера теней, своего Себастьяно, будь он проклят.
И ненавидит Роне.
