— А я — да, — говорит Кэрри. — И Джордж обо всём догадается. Может, не сегодня и не завтра, может, даже не через год, но рано или поздно у него возникнут вопросы. А может, уже возникли.
Она замолкает и снова опускает голову. Тёмные волосы падают ей на лицо, скрывая слёзы.
— Ты жалеешь, что поехала сюда? — спрашиваю я шёпотом.
Кэрри отвечает мне так же тихо:
— Я жалею, что не сделала этого двадцать лет назад. Я жалею, что потратила столько лет на враньё. Мы с Джорджем были прекрасной парой, но покажи мне молодожёнов, которые не выглядят прекрасно?
Не дожидаясь моего ответа, она продолжает:
— Я видела красоту там, где нормальные люди видят уродство. Я не про Джорджа. Я про проблемы, которые не скрыть за свадебной фатой. Мы были просто… разными. Я поняла это почти сразу, как мы съехались, но списала на стресс. Я твердила себе, что мне надо привыкнуть ради родителей, ради Джорджа и Майка, — её голос надламывается на последнем слове. — Я думала, что другого пути нет. Но он был всегда — надо было только набраться смелости обернуться. Ведь путь назад — тоже путь, верно?
Достав из кармана пачку сигарет и черкнув спичкой, она прикуривает и глубоко затягивается. К потолку вздымают серые клубы дыма.
— Но проблема не только в этом. Мы с тобой будем сбегаться и разбегаться, как ненормальные. Это будет длиться до тех пор, пока я не приму окончательное решение.
— И какие есть варианты?
Кэрри стряхивает пепел прямо на пол.
— Всё зависит от тебя.
— От меня? — удивляюсь я.
В доме повисает тишина, которую изредка нарушает лишь треск дров в печи. Железная ручка побагровела от температуры. Свет пламени пробивается сквозь решётчатую дверцу и оставляет под печью пять тонких полос.
Кэрри продолжает:
— Я должна знать: ты на моей стороне или на стороне закона?
Я вопросительно смотрю на неё, но Кэрри молчит. Она правда считает, что я могу бросить её снова? Она действительно хочет, чтобы я выбрал между ней и карьерой?
Облитые кровью детские лица, искажённые страхом и болью лица их родителей, друзей, случайных прохожих виднелись мне чаще, чем я ложился спать. Кэрри должна была понять меня как полицейский полицейского.
Но проблема в том, что между нами никогда не было деловых отношений.
Собрав волю в кулак, я отвечаю:
— Я на твоей стороне.
Чем меньше я об этом думаю, тем меньше меня гложет вина. Я не должен нести ответственность за действия всех безответственных людей в мире.
Допив свой чай, я подхожу к гарнитуру и достаю огромную стеклянную миску. Отправляю попкорн в микроволновку на пару минут, пока сладкий запах карамели не начинает перебивать сигаретный дым. Аккуратно, чтобы не обжечься, разрываю пакет и высыпаю немного подгоревший попкорн в миску.
— Ты чего улыбаешься? — спрашивает Кэрри, подходя ко мне. Она оставляет грязную посуду в раковине и вытирается бумажным полотенцем. — О, ты уже готов?
Я беру попкорн, и мы идём в спальню. Пока я по-турецки усаживаюсь на кровать с огромной миской в руках, Кэрри уже находит «Фри-соло» в каталоге какого-то онлайн-кинотеатра.
— Тебе точно понравится, — говорит она, щёлкнув на «плей».
На экране появляется Эль-Капитан — тот самый, который при свете дня можно увидеть из окна нашей комнаты. За секунду гранитная скала вырастает над лесом, насмехаясь над секвойями: «Думали, вы здесь самые высокие? Как бы не так!». Ей нет равных, и она знает это, но всё равно продолжает демонстрировать своё превосходство. Может, ожидает восхищения? Ожидает, что секвойи, сосны и дубы бросятся к её подножью? Они уже там! Стоят, повинуясь, как рыцари своему единственному королю.
Кэрри не отрывает глаз от экрана. Я был уверен, что она тысячу раз пересмотрела этот фильм, но сейчас мне кажется, что она смотрит его впервые. Её грудь вздымается так высоко, когда отважный альпинист заявляет, что готов покорить вершину Эль-Капитана; она замирает, когда Алекс Хоннольд повисает над парком — высокие деревья выглядят как копья, готовые превратить сорвавшегося в решето. Кэрри хочется броситься к телевизору, влезть в экран, попасть через него на съёмки, как через портал, и собственноручно раздвинуть деревья.
И я её понимаю. Я сам не заметил, как вцепился в край одеяла. Я представляю, каково этому парню, Алексу, находиться на высоте сотни, двух, трёх сотен метров и осознавать, что ты держишь собственную жизнь в испачканных мелом руках.
Там, внизу, поджидает страшный конец.
Конец без объятий и поцелуев, нервного смеха операторов, которые (пусть и при полной экипировке) снимали восхождение, переживая за тебя, как за родного, конец без матери, готовой лелеять тебя до самой старости. Это глупая, необдуманная смерть, причиняющая боль тем, кто окружал тебя всю жизнь.
— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спрашивает Кэрри, ставя на паузу. Она спрыгивает с кровати и берёт под мышку пустую миску.
— Нам нужно больше попкорна?
— Я о поступке Алекса! Это очень отважно.
— И очень эгоистично, — замечаю я.
Кэрри с самодовольным видом идёт к двери.
— Рада, что ты это понял, — говорит она и исчезает в коридоре.
