Подъехав к школе, мы с Кэрри паркуемся подальше от главных ворот, чтобы не привлекать к себе внимание. Школьная стоянка забита почти до отказа. Руки так и чешутся выписать пару-тройку штрафов за вождение без прав, но приходится напомнить себе, что мы приехали не за этим. Я выхожу из машины — и в который раз жалею, что не оставил жилет в участке. Мне остаётся только оттягивать жилет и обмахиваться папкой с документами.
Когда я представляю, как ветер уносит с собой случайно выпавшие фотографии жертвы, мне на секунду становится легче. Кажется, что вся проблема — в трёх несчастных снимках, зажатых между рапортами и протоколами. Я могу их разорвать, признать документы недействительными и бросить дело в огонь, оставив от него лишь пепел, но ради чего? Чтобы всего на шаг приблизиться к лежащему за горизонтом счастью?
Кэрри терпеливо ждёт меня у ворот, вращая в руках пустой стаканчик из-под кофе. Её измученный взгляд скользит по фирменным синим галстукам, мелькающим тут и там. Она вязнет в воспоминаниях, словно в болоте, в котором каждое движение — шаг навстречу смерти. Она будет до конца цепляться за обрывки прошлой жизни, потому что не готова её потерять.
Если против Майка укажет ещё хотя бы одна деталь, это произведёт эффект разорвавшейся бомбы. Но я знаю наверняка: Кэрри будет любить его, кем бы он ни был. Ангелом, желающим помочь, или демоном, жаждущим крови. Она поднимется за ним к свету, она шагнёт за ним во тьму. Она очистится от греха или возьмёт на себя новый, но она всегда будет на его стороне. Ни одна стена не разделит мать и ребёнка — даже тюремная.
Кэрри пойдёт за Майком без оглядки, а где буду я? Где-то на вершине, наблюдать, как она разбивается у подножия или скрывается в облаках? Моя вершина — ничто по сравнению с её пропастью и её высотой. Моя вершина лишь в моей голове. Её любовь — вечность.
Ко мне приходит осознание: я не готов потерять её, как и она не готова потерять Майка. Без неё — пустота. Её поцелуи такие же горячие, как калифорнийское солнце; её глаза такие же бездонные, как океан; её объятия такие же крепкие, как железные наручники. Я готов сдаться, лишь бы быть рядом с ней. Это больше, чем закон. Это готовность сделать женщину смыслом всей своей жизни.
Кэрри больше, чем увлечение на одну ночь. И она больше, чем вся моя жизнь. Она — та, с кем мне не страшно потерпеть неудачу, потому что для меня нет большей неудачи, чем потерять её. Как я могу молча смотреть, как ей становится хуже? Как я могу отнять у неё ребёнка, даже если этот ребёнок отнял у кого-то жизнь? Если это убьёт её, то чем я буду лучше убийцы?
Кэрри смотрит на меня поверх солнцезащитных очков, не скрывая удивления. Она догадывается: дело не в жаре. Мы провели вместе тысячу и одну ночь, так что неудивительно, что она читает меня, как раскрытую книгу. Хотя, наверное, не нужно обладать сверхспособностями, чтобы догадаться, о чём я думаю. Я не просто должен — я обязан довести это дело до конца. И вот я на финишной прямой, а мне как никогда хочется повернуть назад. Из нас двоих я меньше всего должен бояться того, что мы можем услышать, разве нет?
— Всё в порядке? — спрашивает она.
Нет, хочется ответить мне. Жизнь — сплошной беспорядок, от которого мы почему-то стараемся избавиться. Мы хотим избавиться от мелочей, которые наполняют её красками: от тепла чужого тела в постели, потому что это стыдно; от следа чужой помады на одежде, потому что это подло; от рассветов на берегу океана с чашкой кофе, потому что это заезжено.
— Я хочу уехать, — признаётся Кэрри.
Разве она не догадывается, как я хочу её увезти? Мир может сходить с ума сколько угодно, но я даже глазом не поведу: мой взгляд всегда будет прикован к Кэрри. Мои губы всегда будут накрывать её, мои руки — искать её, моё тело — льнуть к её. Какая разница, сколько жизней ты спас, если в итоге загубил свою?
Мы плюём на протокол. На правила. На убийцу с его мотивами. Когда я ставлю ногу на газ, мотор рычит, словно рвущийся в бой тигр. На первом же перекрёстке машины зажимают нас в тиски, но где-то там, впереди, есть пустая дорога. В ожидании зелёного света я нервно постукиваю по коврику носком туфель. Ещё немного, и мы вырулим на длинное шоссе, тянущееся до самого Орегона. Немного, немного, совсем чуть-чуть… Кажется, что я вот-вот сорвусь с поводка, как обезумевшая овчарка. Одна только мысль о тысяче километров, предназначенной лишь для нас с Кэрри, заставляет сердце биться чаще. Мы словно преступники, вырвавшиеся на свободу.
Дорога уводит нас выше, и я чувствую, как меня вдавливает в кресло. Поля за окном начинают редеть. Каково бежать по этим полям, расправив руки, подняв глаза к небу? Каково в этой глуши слышать лишь шум бьющей по ногам травы? Каково оглядываться и понимать, что вокруг нет ничего, кроме сотни таких же полей — и расставленных тут и там ветрогенераторов, напоминающих, что ты ещё не на краю света?
