Бумажные самолёты полностью

Я надавливаю чуть сильнее, и Николас взвизгивает от боли. Его слёзы и дождь смешиваются на боковом стекле.

Я разворачиваю его к себе и встряхиваю за плечи. Но, когда ветер срывает с Ника капюшон, перед моими глазами предстаёт лицо, которое я абсолютно точно видела всего несколько дней назад.

За одним исключением — под его правым глазом огромный синяк.

Мгновенное узнавание заставляет меня ненадолго смутиться. Как же так? Как я могла не узнать его сразу? Воспоминания, словно кадры, проносятся в памяти с космической скоростью, перенося меня на многолюдные улицы, окружая вспышками репортёрских камер и вознося над головой стеклянные небоскрёбы, среди которых — освещённый красно-синим мерцанием «Режиссёр». Николас был на месте преступления: именно его Эл допрашивал в первые минуты после трагедии, и именно его хотела допросить и я. Я почти слышу, как он повторяет: «Я ничего не видел! Я. Ничего. Не. Видел!». Передо мной то же лицо с застывшим выражением страха, те же толстые губы, искусанные от переживаний, и те же глаза, полные безумства. Что же они видели?

Ответ прост: всё то же, что и я. Я вспоминаю и нарастающий шум метрополитена, пока ступеньки уводят меня под землю, и визг тормозов, и боль, пронзающую всё моё тело, когда нападавший толкнул меня вниз. Я инстинктивно хватаюсь за голову, ни на секунду не задумываясь, как это выглядит со стороны. Воспоминания, словно иглы, оставляют пометки на поверхности кожи. Я вспоминаю тысячи испуганных лиц и чёрную маску, мелькнувшую среди них за мгновение, как меня поглотила мгла.

Кто будет прятаться за маской? Только тот, кто боится, что его узнают. Недостающий пазл наконец-то встаёт на своё место.

В нос ударяет приевшийся запах гари: воспоминания о пожаре в Йосемити, а точнее их догорающие обрывки, медленно встают в нужной последовательности. Это никакое не короткое замыкание, как нам объясняли в администрации, и даже не трагическая халатность с тлеющим во дворе костром — это спланированный поджог.

Значит, у него была на то причина. Значит, он как-то связан со смертью Эмили. Если Николас и вправду заметал следы, это автоматически делает его главным подозреваемым. Как и говорил мистер Симпсон.

Но я лгала — лгала, лгала, лгала самой себе, что я не могла упустить подозреваемого, что действую профессионально и осмотрительно, что убийца у меня на крючке. И что в итоге?

— Я всё объясню. Но для начала отвезите меня в отель.

— Отель?

— «Режиссёр», — поясняет Николас, потирая ноющее запястье. — На бульваре Уилшир, где убили Эмили.

Эмили

Несколько дней назад

Роуз выходит из ресторана и решительно направляется ко мне. Хотя лифтовой лампочки едва хватает, чтобы осветить и половину коридора, она двигается в темноте с грацией хищника. Её глаза блестят почти так же ярко, как звёзды. Их оттеняет лишь рвущаяся наружу злость. Шуршание махрового ковра становится почти таким же громким, как и музыка, доносящаяся из обеденного зала.

У Роуз не было повода желать мне зла, но ненависть — это эпидемия, распространяющаяся со скоростью света. Мне потребовалось время, чтобы понять: бумажные самолёты — далеко не отправная точка какого-то гениального плана. Бумажные самолёты — это случайность, затянувшая меня в водоворот чужих событий. Но их причина не была на поверхности: она была в глубине. Там, куда я бы не рискнула погружаться.

— Эй, ты куда?

Роуз старается звучать непринуждённо, но дрожь в голосе выдают её раздражение. Уверена, под её карнавальной маской скрывается не менее раздражённое лицо.