– Ты ее не видела, мам. Она отвратительна. С этими ее острыми зубками, как у птеродактиля.
– Не сомневаюсь. – Мама сбрасывает кота с колен и встает. – В любом случае я обещала вашему папе, что потребую, чтобы вы дали мне себя обыскать, вот я и потребовала. Я не обещала ему на самом деле вас обыскивать. А теперь сделаю себе гоголь-моголь и пойду в кровать.
– Подожди, – говорю я. – Он серьезно попросил тебя нас обыскать? В канун Рождества? Знаешь что? К черту. Давай.
Я стаскиваю одежду с трусами и швыряю в нее.
Мама, тяжело вздохнув, протягивает мне их обратно.
– Я уже не в том возрасте.
– Это ты не в том возрасте? Мне двадцать три, бога ради. Передай папе, что я никогда больше не буду с ним разговаривать.
– Тебе нужна эпиляция, – бросает Анна, удаляясь по коридору.
Я захожу к себе в комнату и звоню Питеру. В Лондоне уже почти полночь, но я знаю, что он не спит, пытаясь закончить статью к дедлайну.
– Мама только что потребовала от меня раздеться, чтобы она могла меня обыскать. Счастливого гребаного Рождества!
– Что, прости? – переспрашивает Питер.
– Папина новая девушка обвинила нас, что мы украли ее коноплю.
Питер смеется.
– И что, трава нашлась?
– Иди к черту, Пит. Это не смешно.
– Гомерически смешно. Хотя если у вас в семье такие порядки, возможно, я передумаю прилетать на Новый год.
– Не прилетай, – говорю я. – Я сажусь на следующий рейс до Лондона. Хватит с меня этих людей.
– Ужасная идея. Тебе придется есть мамин салат из холодного лосося с укропным майонезом, который на вкус как рвота. И идти на полуночную мессу. И спать в ледяной комнате с каменными стенами и средневековыми окнами. Одной. Потому что моя мама не одобряет.
– Я думала, что уже нравлюсь твоей маме.
Родители Питера – важные шишки. Его отец – член парламента. Когда они не в своем загородном поместье в Сомерсете, то живут в большом доме в Челси с видом на Темзу. Они охотятся и пьют за обедом коктейли. Гуляют в твидовых костюмах по вересковым пустошам. Его мать – классическая воительница в жемчугах. После моего пятого свидания с Питером она настояла, чтобы меня привели к ней на осмотр. Мы пили херес в большой гостиной с лакированным полом – красное дерево, инкрустированное древесиной плодовых деревьев, объяснила она. Над мраморным камином висела элегантная картина в абстрактном стиле. Она недавно «увлеклась» модернистами. Я сидела на серо-зеленом диване, то и дело закидывая одну ногу на другую, и вспоминала Бекки Шарп. Мать Питера едва сумела скрыть презрение, когда я призналась, что ни разу в жизни не была в седле. Я несколько улучшила ее впечатление о себе, рассказав, что изучаю французскую литературу в магистратуре Университета королевы Марии и планирую преподавать. «Хотя, конечно, лучше бы ты выбрала немецкую. Больше глубины, меньше вульгарных чрезмерностей», – сказала она, подливая вина только в свой бокал.
– Ты правда ей нравишься, – успокаивает меня Питер. – Даже очень, для американки. Но она предельно ясно дала мне понять, предельно ясно, – подчеркивает он, – что считает неподобающим для меня встречаться с девушкой, которую я подобрал на улице. Ты ведь могла оказаться кем угодно.
– Ха-ха.
– Слушай, постарайся сохранять спокойствие. Я прилечу через четыре дня. Мы во всем разберемся. И кстати… – смеется Питер, – уже предвкушаю, как накурюсь с твоим отцом.
– Вы с ним не встретитесь, – обрубаю я. – Потому что я с ним больше не разговариваю и вообще не хочу его больше видеть.
– Я думал, в этом был весь смысл моего приезда, – усмехается Питер. – Чтобы я мог попросить у него твоей руки.
– Блин, хватит превращать все в шутку. Встречу тебя на выходе с выдачи багажа. – Я вешаю трубку, ложусь на кровать и смотрю в потолок. На нем трещины. Краска отслаивается. В квартире на верхнем этаже жарят лук и чеснок. Весь внутренний дворик пропах ими. Кровать, на которой я спала с пяти лет, стала слишком коротка для меня. На книжной полке над столом, рядом с деревянной черепахой, которую вырезал для меня папа в детстве, стоят все тома бесполезной «Британской энциклопедии», спасенной мамой из мусорного бака, когда мне было десять, и наверняка выброшенной, потому что она безнадежно устарела. «Знание есть знание», – сказала мама. Я встаю и снимаю четвертый том, который заканчивается на Карфагене. Внутри спрятан лист бумаги, сложенный в крошечный квадратик и полностью исписанный словами. Одним и тем же предложением. Отчасти наказанием, отчасти заклинанием: «Я должна была его спасти». Я снова складываю его, возвращаю энциклопедию на полку. Над асфальтом на улице вьется сухая поземка. Я иду по коридору в поисках Анны. Дверь в ее комнату приоткрыта. Она сидит за столом спиной ко мне и скручивает косяк.
