— Что для меня происхождение жены? Если я вообще вернусь с этой проклятой войны, кем я буду? Пианистом…
— Вот тут ты неправ, и ты сам это знаешь. Ты быстро взрослеешь, Вилли. Неужели тебя все еще привлекает шоу-бизнес? Ты скоро сам поймешь, что ты способен на нечто большее, чем просто бренчать на пианино.
Удар достиг цели. Неся долгие вахты на «Кайне», Вилли все больше приходил к убеждению, что за роялем он всего лишь бездарный дилетант. Он действительно подумывал об академической карьере после войны в спокойном, престижном университете вроде Принстона. Он читал бы курс литературы, а со временем (это было его заветной мечтой, в которой он едва признавался самому себе) мог бы писать научные труды, а возможно, даже написал бы пару романов.
— Я пока не знаю, чем я собираюсь заняться. Это все так далеко в будущем…
— Зато я знаю. Ты собираешься стать видным ученым. И когда я умру, ты будешь богатым и независимым и будешь вращаться в обществе университетских профессоров и философов — Конант, Хатчинс и им подобные, люди твоего круга, и, положа руку на сердце, Вилли, разве Мэй вписывается в эту среду? Будет ли она счастлива, став женой университетского профессора? Можешь ли ты представить ее наливающей чай декану Виксу или мило беседующей с доктором Конантом?
Вилли поднялся, подошел к столу и вынул из ведерка бутылку. В ней еще оставалось с полстакана выдохшегося вина. Он налил его и выпил.
— Вилли, дорогой, я говорю тебе только то, что сказал бы отец. Бог свидетель, он был бы гораздо мягче и тактичнее, но я сделала все, что в моих силах. Если я не права, просто не обращай на меня внимания.
Она быстро подошла к сумочке, лежавшей на комоде, и, вынув платочек, приложила его к глазам. Вилли тут же подошел и обнял мать за плечи.
— Я не сержусь, мама. Я знаю, что ты делаешь то, что считаешь правильным. Это одна из тех трудных ситуаций, когда кому-то приходится причинять боль…
— Только бы не тебе, Вилли, я на все согласна.
Вилли вышел в спальню и начал прохаживаться между двумя односпальными кроватями и туалетным столиком. Занятый своими мыслями, он тем не менее заметил, как аккуратно его мать разложила свои вещи — домашние туфли, шелковый цветастый халат и серебряный туалетный прибор, который он подарил ей к пятидесятилетию.
Зыбкость его позиции становилась все очевидней, он знал, что сделал предложение Мэй из чувства вины. Да, у него были подозрения, что, идя на близость с ним, она рассчитывала на брак. Верно и то, что он стыдился ее происхождения, и в качестве жены она действительно не вписывалась в его будущую академическую среду. Он не был даже уверен, что любит ее. Та ночь в Йосемитской долине омрачила его чувство и бросила тень сомнения и неприязни на его отношения с Мэй. Кем он был — попавшим в ловушку дурачком или пылким любовником? Чувствовал он себя, уж точно, оболваненным простачком. Его уважение к себе было подорвано. Он был болезненно бледен. «Жалкий осел», — пробормотал он, глядя на себя в зеркало, и вернулся в гостиную. Мать стояла там же, где он оставил ее.
— Послушай, мама, давай не будем больше об этом говорить.
Он опустился в кресло и прикрыл глаза рукой.
— Завтра мы ничего не будем делать. Дай мне возможность подумать.
— Разве ты не собирался жениться в этот свой приезд в Штаты, дорогой?
— Не знаю, я ничего не знаю. У нас не было определенных планов. Я же говорил тебе, что она даже не дала согласия.
— Она умная девушка. Я прошу тебя, Вилли, подождать хотя бы до твоего возвращения. Было бы нечестно по отношению к любой девушке связывать ее, когда опять уходишь на войну. Обещай мне, что ты не женишься сейчас. Это все, что я прошу, и поверь мне, я прошу этого ради твоего же блага.
— Я верю тебе, мама. Возможно, я и не женюсь. Но я не могу обещать тебе, что порву с ней, потому что скорее всего я этого не сделаю.
— Этого мне достаточно, дорогой.
Она успокаивающе погладила его по плечу и прошла в спальню. Вилли с поникшим видом остался в кресле. Через несколько секунд, сидя перед туалетным столиком и пудря нос, мать окликнула его.
— Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось, дорогой?
— Чего же?
— Пару рюмочек крепкого бренди и посмотреть какой-нибудь глупый и смешной фильм. Ты не знаешь, что идет в городе?
— Извини, мама, но у меня встреча с Мэй.
— Ничего, — сказала она оживленно. — Ты еще успеешь со мной выпить?
— Конечно.
— А где остановилась Мэй?
— В маленькой гостинице около «Святого Франциска».
— Понятно. Тогда, может, ты подвезешь меня по дороге к какому-нибудь кинотеатру?
— Конечно, мама.
Вилли подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Никогда еще ему не было так мерзко на душе. Губами он коснулся оконного переплета. Бессознательно его зубы вдруг впились в дерево, оставив в нем глубокий след. Рот был полон сухой оконной краски и пыли. Он вытер его платком и тоскливо уставился на два ряда отметин от зубов, оставшихся на раме. «Ну что ж, — подумал он, — некоторые вырезают свои сердца на стволах деревьев».
