— У парня есть десять дней до начала судебных заседаний, — сказал юрисконсульт. — Пусть бедняга слетает домой, пока можно. Кто знает, когда ему это еще удастся.
Вилли нужен был отпуск лишь для одного: он решил объясниться с Мэй и разорвать их отношения.
В последние, полные бурных событий месяцы он настолько преуспел в критической переоценке собственных поступков и мыслей, что стал понимать, насколько отвратительно вел себя по отношению к Мэй даже в письмах. Его чувства к ней оставались прежними. Если любовь означает то, что о ней пишут в романах и стихах, то он, должно быть, любит Мэй. И вместе с тем где-то в подсознании таилась мысль, что ему не удастся побороть с детства впитанные предрассудки и он не отважится жениться на Мэй. Конфликт, тоже хорошо знакомый из литературы, и ему было грустно и досадно, что в реальной жизни он угодил именно в эту ловушку. Однако он прекрасно понимал, что жертвой создавшихся обстоятельств будет Мэй, а не он, и потому решил дать ей полную свободу, до того как начнется суд, а за ним новые и непредвиденные повороты в его судьбе. Он мог бы написать ей письмо, или же, наоборот, совсем перестать писать ей, но теперь это казалось уже невозможным. Он непременно сам должен увидеться с Мэй и мужественно выслушать все, что она скажет, какую бы боль это ему ни причинило. С тяжелым сердцем летел он домой.
Он попытался отвлечься и завел разговор с соседом, лысым толстым литературным агентом, сидевшим в кресле рядом. Но тот оказался из тех путешественников, которые предпочитают преодолевать воздушные пространства во сне. Поначалу он, правда, откликнулся и стал выяснять у Вилли, много ли японцев он лично убил, был ли ранен, имеет ли награды, но вскоре потерял интерес и стал рыться в своем портфеле. В это время самолет попал в болтанку над Скалистыми горами, и агент вынул флакончик с таблетками, проглотил сразу три и выключился. Вилли пожалел, что не захватил с собой фенобарбитал. Наконец, ему ничего не оставалось делать, как последовать примеру соседа. Он задернул шторки иллюминатора, опустил пониже спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в безрадостные мысли о том, что произошло на тральщике «Кайн».
Из снов, которые снились ему в детстве, лишь немногие он помнил, но один хорошо запомнился ему навсегда: Господь Бог, огромный и страшный, выскочил неизвестно откуда, поднялся выше деревьев на лужайке перед домом, а потом опустился вниз и стал разглядывать Вилли, словно букашку. Посещение следователя юридического отдела осталось в памяти Вилли как нечто столь же нереальное и пугающее, как страшный сон детства. Закрыв глаза, он видел зеленые тесные стены, шкафы, набитые толстыми сводами законов в коричневых с красным переплетах, резкий свет одинокой люминесцентной лампы под потолком, пепельницу у своего локтя, полную неприятно пахнущих окурков, и «следственную комиссию» в лице худого, невзрачного на вид, но полного самоуверенности капитана. Голос его был сух и насмешлив, а выражение лица — как у почтового клерка, которому пытаются всучить для отправки плохо упакованную бандероль.
Как все это было непохоже на то, чего мысленно ждал и на что надеялся Вилли. Как несправедливо, неожиданно и быстро все произошло, а главное, каким мелким и ничтожным все обернулось.
Вилли представлял себя актером великой драмы. Лежа в одиночестве на койке в своей каюте, сколько раз он повторял про себя: «бунт на „Кайне“, бунт на „Кайне“», пробуя эти слова на слух и на вкус! Он видел уже большую статью под этим заголовком в еженедельнике «Тайм», в похвальных тонах рассказывающую о геройском поведении Марика и Кейта. Он даже попытался представить обложку журнала с портретом Марика, а себя перед сонмом генералов и адмиралов за столом, покрытым зеленым сукном. С завидной выдержкой и спокойствием он доказывает им правомерность своих действий, подкрепляя свою речь неопровержимыми фактами. Одно из таких «сновидений наяву» заставляло его теперь корчиться от стыда. Он якобы главное действующее лицо бунта, его вызывают в Вашингтон к самому президенту Рузвельту для личной беседы, и он убеждает президента, что бунт на «Кайне» — это исключительный случай, и отнюдь не говорит о падении дисциплины на флоте. Он даже решает про себя, что если президент великодушно предложит восстановить его на службе в любой должности, он с достоинством ответит: «Господин президент, разрешите мне вернуться на мой корабль».
Все эти фантастические нелепости не раз рождались в его голове во время кампании в проливе Лингайен и потом, когда они вернулись в Пёрл-Харбор.
Атака японского камикадзе на тральщик была неожиданной (Вилли даже не успел заметить самолет, пока он не врезался в палубу), но не нанесла судну особого ущерба. Это событие еще больше подогрело воображение — Марик, он сам и весь офицерский состав корабля представлялись храбрецами, людьми исключительной выдержки и самообладания.
