Радужность картин несколько поблекла во время пребывания в Пёрл-Харборе, с приходом на тральщик нового командира Уайта: красавчик, блестящий кадровый офицер и, по всему видно, мастер улаживать конфликтные ситуации. Марик за один день слинял и превратился в послушного и не очень смекалистого старпома. Настроение отваги и романтики в кают-компании угасло, офицеры попритихли и прикусили языки. Капитан Уайт был сдержан, спокоен и дело свое знал. Он вел себя так, будто случая с отстранением Квига не было. Он сразу же показал, что способен командовать тральщиком не хуже Марика, и сумел расположить к себе команду. Представление о бунте, как о победе героического Резерва над неврастеническим самодурством Академии, дало трещину в сознании Вилли. Командиром тральщика и хозяином положения снова был выученик Академии.
И, несмотря на все эти перемены, Вилли все же не был готов к тому, как стали развиваться события в Сан-Франциско. Он не ожидал, что исторический мятеж на «Кайне» будет отнесен к разряду досадных, но не таких уж серьезных юридических казусов. Для юридического отдела этот случай был не важнее пропажи груза свиной тушенки.
Шли дни, тральщик стоял в доке, рапорт капитана Уайта оставался без ответа. И когда наконец началось следствие, не было ни адмиралов, ни стола, покрытого зеленым сукном, ни вызова к президенту. Допрос вел маленький человечек в своем крошечном служебном кабинете.
Неужели подобная переоценка, так искажающая значение всего происшедшего, думал Вилли, может превратить неопровержимые факты в ряд дешевых и сомнительных анекдотов, которые дискредитируют не Квига, а его, Вилли, и тем больше, чем чаще он будет об этом говорить. Возможно, следователь предубежден против него? Факты, которые Вилли приводил, вместо того чтобы свидетельствовать против Квига, каким-то образом говорили о его собственной нелояльности и некомпетентности. Даже рассказ о том, как Квиг распорядился резко урезать рацион пресной воды — самый бесчеловечный проступок Квига, — свидетельствовал, скорее, о предусмотрительности капитана, а попытка нарушить его членами команды в машинном отделении превращалась в акт неповиновения, поощряемый некомпетентными офицерами. Вилли не удалось передать того отчаяния, которое охватило тогда команду. Следователь недоверчиво смотрел на Вилли, когда тот говорил о нестерпимой жаре в машинном отделении, угарном газе, и вдруг, прервав его, сказал: «Я верю, мистер Кейт, что вам было нелегко. Однако почему вы все-таки не доложили капитану, что команда, вопреки запрету, расходует пресную воду не по назначению?»
Вилли понимал, что надо было ответить: «Потому что считал капитана трусом и маньяком…» Но вместо этого сказал: «Никто не сделал этого, почему же это должен был сделать я?»
Он помнил, как вышел от следователя, и недобрые предчувствия сжали сердце, он понял, под какой удар себя поставил. Предчувствия скоро сбылись. Прошло пять тревожных дней, и его вызвал к себе капитан Брэкстон. Ему вручили для ознакомления материалы следствия. Прохладные бумажные листки с полями, отчеркнутыми голубой тонкой линией, вызвали страх еще до того, как он стал их читать. Когда он дошел до того места, где говорилось о нем, Вилли показалось, что все это происходит в каком-то кошмаре и что он читает заключение врача о том, что он смертельно болен.
«Рекомендация (3): Лейтенанта Виллиса Севарда Кейта, ВМС США, привлечь к суду военного трибунала за участие в бунте».
Вилли умом сознавал жестокую неизбежность суда, но сердцем, как перепуганный кролик, молил о пощаде. Он считал, что он все тот же прежний Вилли Кейт и ни в чем не виноват, он добрый и хороший парень, которого всегда все любили и который умел восхищать публику, когда садился за рояль и играл «Если б знала антилопа…»
По воле рокового случая попавший на острие карающего меча Фемиды, Вилли почувствовал, как вся доблесть куда-то исчезла, как воздух из проткнутой шины. Он словно был отброшен назад, превратился в Вилли времен Принстонского университета и клуба «Таити». И мысль, казалось, давно ушедшая вместе с зеленой юностью: «мама что-нибудь придумает» — ожила и зашевелилась в подсознании.
Прижатый к креслу ремнями, впивавшимися в тело при каждом толчке, Вилли строил фантастические планы собственного спасения. Мама нанимает лучших адвокатов, а те обезоруживают членов суда своей эрудицией и отличным знанием законов. Мысленно сочиняя пространные свидетельские показания, он видел, как теряется Квиг под беспощадными, как удары хлыста, перекрестными вопросами защитника, очень похожего на Томаса Е. Дьюи. Мысли становились все более сумбурными, начали путаться. Откуда-то появилась Мэй Уинн, постаревшая и чужая, с лицом, покрытым безобразными пятнами. Вилли заснул.
