Уютно горела свеча, разгоняя по углам маленькой комнаты тревожные тени. Я смотрел на огонек, пытаясь сосредоточится, но у меня не получалось. Скоро мы с Пикселем должны были сменить Дарлиса и Андрея в дозоре, а я никак не мог собраться и написать Санрайз письмо. Сперва моя голова была полностью занята событиями в купальне. Складывалось впечатление, что из нее я вышел грязнее, чем был. Какое-то время меня преследовало ощущение Вероникиных пальцев на теле. Я вспоминал ее прикосновения с ужасом, но по телу пробегала приятная дрожь. Этот диссонанс надолго вывел меня из себя и вернувшись в комнату, я просто рухнул на кровать как расстроенная девчонка. Я не стал общаться с Пикселем и остальными, только распорядился насчет дозорных. Сославшись на необходимость написать письмо, я поспешил в свою комнату и вот теперь я уверенно избегал листа пергамента на столе, заглядываясь на пламя свечи. Я так и не признался остальным, что вернулся в тело Санрайз и Дарлис охотно вызвался дежурить первым. Не знаю, просветила ли их вышедшая их купальни за мной Вероника, растрепала ли о моих чувствах к Санрайз, но выяснять мне не хотелось. В этот момент я не хотел быть ни Санрайз ни Димкой. Просто никем. И тем не менее, переодевшись в чистую одежду из подвала братьев Дин, я нашел пергамент, стилус и зажег свечу. Несмотря на то, что провел в теле Санрайз не так много времени после последнего перемещения, мне предстояло описать слишком многое, и теперь я пребывал в состоянии рассеянного поисках нужных слов. Для того, чтобы как-то успокоится и настроится на нужный лад, я перечитал послание, которое Санрайз написала последним. В нем я для нее уже почти стал другом, но когда оно было написано? До того, как она выдала Веронике мои чувства или уже позже? Если позже, то почему ни слова не написала об этом? Возможно, она надеялась, что я ничего не узнаю…, а может, считала этот секрет ерундой, о которой не стоит упоминать. От этих мыслей мне становилось скверно на душе, и я предпочел считать, что послание было написано до разговора с Вероникой, а новое она просто не успела написать, слишком переживая из-за предательства герцога и Рыжика. Ох, об этом мне наверно тоже стоит написать ей… Мыслей в голове было столько, что мне пришлось взять черновик и выписать на него все темы, о которых следовало рассказать Санрайз. Начал я с того, что мы придерживаемся прежнего курса, ибо выбора у нас нет. Я не стал писать о своих сомнениях по поводу того, что мы оставили герцога и гвардию позади. Но счел необходимым заступиться за моего товарища Рыжика, пояснив, что он наивный ребенок, которого герцог мог использовать, чтобы не позволить Санрайз отправиться к Разлому. Я бы мог написать, что Рыжик любит Санрайз, но, во-первых, это итак бросалось в глаза, а во-вторых, стоило признать, что он влюбился в нее, когда я был в этом теле. Общим итогом моей защитной речи было то, что Рыжик балбес и хотел защитить нас от опасностей в пути, этим подлый герцог и воспользовался. Уж в его подлости я не сомневался, хотя и не заострял на нем внимания в письме. Далее, кратко описав знакомство с братьями Дин, я так же, без особых подробностей поведал о беженцах, спасенных нами. В какой-то момент передо мной встала дилемма: признаться Санрайз, что я долгое время притворялся ею или же оставить это в стороне? Пожалуй, здесь я и мог бы написать о «секрете», который послужил мотивом скрывать свою личность. Я снова отвлекся на пламя свечи в поисках вдохновения, но оно не шло, из-под стилуса выходили кривые строчки вроде: «Вероника упоминала какой-то секрет обо мне, который узнала от тебя…». Я тут же зачеркивал эти слова, поскольку их звучание походило на обвинения в подвалах НКВД. Я даже вообразил перед собой Санрайз, которой свечу в лицо лампой и требую честных ответов.
– Черт! – Выпалил я так, что язычок огня испугано задрожал.