Вышел из столовки – как раз большая колонна по трое, где 8–й, 9–й и часть 11–го, выходит в раскрывшиеся ворота. Но, видя меня, Пожарник (Маяков), стоящий в воротах один, тут же говорит (мне): 11–й.ю мол, стоим, ждем свой отряд. Я отвечаю ему, что у меня вообще свободный ход. Он требует показать бумагу. Показываю. Он – впервые за полгода с лишним! – докапывается, что, мол, бумага датирована 9–м годом, а сейчас уже 10–й, надо, мол, делать заново. Но, пока мы с ним препирались, колонна уже вся прошла, и он задерживать меня не стал. Мразь. Расстрелял бы эту косоглазую гниду собственными руками!..
Забыл еще упомянуть всякие слухи, циркулирующие по бараку. Новые соседи сейчас, пока я ел, говорили – видимо, со слов завхоза – что на следующей неделе будут “тусовать” еще 20 человек, но сюда или отсюда – неясно. А вчера вечером шнырь–контрактник со слов Палычас абсолютным знанием дела говорил, что будут 3 рабочих отряда – 1–й, 2–й и 11–й, и 11–й будет – 400 (!!) человек, со шконками в 3 яруса. Бред абсолютный, даже если такое и говорил Палыч.
Живу я теперь в окружении работяг, совсем простых таких, примитивных ребят с “промки”, с 1–го барака, да и здешних прежних – азербайджанской обезьяны, например. Простонародье, будь оно проклято!..
Таинственным образом уже 2–й раз из открытого отсека тумбочки пропадает у меня консервная банка, только вчера оставленная после ужина. Стояла она в глубине, так что снаружи не видно. В нее я чищу колбасу по утрам, а шкурки скармливаю иногда кошкам, если они заходят. Взять мог только кто–то из соседей, кто знал про эту банку; а вчера все соседи в проходняке как раз сменились, кроме азербайджанской обезьяны. И мотив у нее как раз есть: по дурости в пакете под шконкой, даже не убрав в пакет для бумаг, оставила не так давно документы на УДО – и кошки, забравшись, испортили их, пришлось заказывать новые. Так что эта тварь теперь тоже против кошек и того, чтобы я тут, в проходняке, кормил их – и как раз пропадает уже дважды моя баночка, для этого предназначенная...
11–15
Какое это счастье, что я не поехал в тот угол, куда вчера хотели переселить! Не знаю, почему вдруг – но проходняки там теперь сделались узенькие, как был у меня на 13–м, по ширине табуретки. Табуретки там и стоят, в обоих проходняках, вместо тумбочек; а тумбочки вытащены – и стоят у торцов этих шконок в центральном проходе секции. Словом, было бы мне ни достать что–то, ни положить, ни поесть–попить нормально...
Большое событие – вчера вдруг убрали забор с калиткой, шедший от будки “нулевого поста” до осветительной мачты перед столовой. Тот самый, что первоначально ставили в том году, чтобы 13–й барак не собирался весь у “варочной”, выйдя из столовки. Долбили землю, ставили сваи, сваривали, красили не раз – и вот вчера наконец убрали. Год простоял... Добрый знак?..
10.7.10. 19–10
Такого тяжелого, мучительного лета не было у меня здесь, наверное, с 2007 г., с этапа сюда. Зной страшный, жарища, духотища, далеко за 30°. Весь мокрый постоянно, то и дело, с утра до ночи умываюсь холодной водой из–под крана – и на бараке, и в столовке, когда прихожу туда. Какая тоска!.. Колобродящие по двору мрази, и блатные, и “красные”, дружно весь день обливающиеся водой из одних и тех же бочек, с их посиделками во дворе, загораньями и пр. – куда–то дели сегодня скамейку, на которую я садился, выходя по вечерам, после отбоя, подышать и остыть. Теперь садиться не на что, другая скамейка, хоть и лучше, стоит возле самой их бочки – и так быть вблизи от них непереносимо омерзительно, да еще и брызги все от обливаний будут лететь на меня...
В проходняке совсем не стало жизни. Мало азербайджанской обезьяны с ее чифиропитиями (сегодня весь день спит) – еще и этот шнырь–контрактник, заметно отупевший, деградировавший за те несколько месяцев, как стал шнырем. К нему постоянно приходят другие шныри, в том числе его дружок, 20–летний дебил, нюхавший клей, а здесь служащий всем чем–то вроде груши для битья. Абсолютный идиот, таких только на мыло перерабатывать; нечисть, слизь, биомасса самого низкого качества. Залезает, сука, на 2–й ярус надо мной и, разговаривая со своим дружком–контрактником – бешено жестикулирует, возбужденно объясняя тому что–то, весь дергается, аж подпрыгивает – шконка ходит ходуном! Будьте вы все прокляты, твари!.. Приходят другие шныри, лезут драться, бороться, веселье и прыганье по шконкам, проходняк загроможден ими, все трясется и дрожит... Приходят господа шнырей – блатные – то с поручениями, то с претензиями, что что–то сделано не так. Влезают в проходняк к своим шнырям абсолютно бесцеремонно, как будто больше тут вообще никого (меня!) нет. Беспредельная, фантастическая наглость и бесцеремонность – основное свойство всей этой мрази, собранной здесь, абсолютно всей – и уж конечно не только на этой зоне собранной, а на всех.
