Я – в жарЕ. Не хочу писать “мы”, хотя всех остальных, конечно, тоже касается. Тот были в зиме, в лютом этом, сатанинском ядреном морозе (руки отмерзали, пока дойдешь до столовки),а теперь вот – в жаре. Опять. В жаре – как в тоннеле: я внутри нее, а она – со всех сторон, как тоннель. Вход уже давно пройден, процесс уже в самом разгаре, не остановить, не соскочить. И лишь где–то далеко впереди угадывается выход из этого тоннеля. Я – внутри жары. Чудовищное пекло на улице, духотища в бараке, с утра опять я уже весь мокрый. Кошмар... В довершение всех бед (чего не было все–таки в прошлый заход, 2, что ли, недели назад) вчера мне страшно натерло трусами и брюками ноги, как бывает каждое лето в жару, вечное это мое летнее бедствие. Ходить страшно больно, да и сесть, даже лечь – надо непременно все поправлять, отодвигать с больных мест – как раз очень удачно порвались аж в 2–х местах в самой середине брюки. В общем, мучение. Если бы не это, не эта боль, не красные рубцы на ногах (вспоминается ужас 2005 г., в Перми – вот уж там натерло так натерло, я вообще не мог ходить, даже без штанов) – все было бы намного проще. А так – лежу целый день разморенный, только эта сука Палыч без конца ходит туда–сюда – и надо вставать, когда он проходит по секции в свой кабинет. В Нижнем, говорят, +33° и – сказала сейчас мать по телефону – по области горят леса, так что весь центр Нижнего в дыму.
Так что писать много не могу – даже не столько писать, а дай бог спокойно и нормально по качеству ПЕРЕписать хотя бы это, хватило бы сил. Работяг так и не выводят в “промку” – а я уж так надеялся, что сегодня наконец–то их всех опять весь день не будет, и столько было среди них самих надежд и разговоров про это, и утром вчера водили всех в 15–й кабинет – писать какие–то заявления на работу... Бизнесмен–“мошенник” с “девятки”, оказавшийся любителем поэзии “серебряного века” (полюбил–то на зоне, на воле, говорит, было не до этого... :), читает мне наизусть Пастернака, Мандельштама, Блока – помнит он много стихов, в т.ч. таких, которые я и не слышал!.. Я в ответ читаю ему Нестеренко, о котором не слышал, разумеется, он. Это практически единственная отдушина во всем этом здешнем быте, не считая разговоров еще с любителем моих сигарет, который с интересом слушает мои рассказы об известных террористах и их действиях – от Губкина до Ильича Рамиреса Санчеса. :)
Ну что ж, с днем рождения, зайчик мой дорогой!!!
9.7.10. 5–15
Вчера – очередной пароксизм бреда, безумия, того маразма, в котором я живу уже 3 года только в Буреполоме... Вечером “подняли” на барак еще 11, что ли, не то 14 человек – толком я так и не понял. 7 перевели с 1–го барака, это точно. И еще 7, не то сколько – с карантина, а сами они – с кем успел перекинуться словом на проверке – с “девятки”. И один из барачных “козлов” – слава богу, уже не тот, архизлобный, а другой, со 2–го барака, 23–хлетний, тщедушный, пучеглазый, светловолосый, с этакой явно угро–финской физиономией, раньше постоянно сидевший на 1–м посту – занялся их размещением...
С улицы велел принести и собрать в “фойе” 3 шконки. Стоявшую уже там шконку самых бесправных “обиженных” работяг – развернуть торцом к стене, 3 новых поставить рядом с ней. “Фойе” оказалось опять забито – сильнее, чем недавно во время ремонта в “красной” секции.
Но нет бы просто новых людей положить на новые шконки – ничего подобного! Эта пучеглазая чума стала тасовать, как карты в колоде, и тех, кто уже давно тут жил и имел свое место. Весь “32–й” переместили в “фойе” – на ту шконку, что уже там была, плюс одну из вновь принесенных. На остальные – выселили из секции самых последних, малоуважаемых, почти не считаемых тут за людей, – эпилептика, например, недавно только выписанного из больницы, или любителя моих сигарет (местная “краснота” давно его невзлюбила и всячески постоянно пытается унизить – не знаю только, за что), плюс – всех 3–х шнырей, или 2–х–то из них уж точно. В секции на освободившиеся места в углу по стене тоже стали сложно, хитромудро перекладывать–тасовать – “ночного”, который спал надо мной, и на одной с ним шконке – пацана–дневального “кечи” поселили в самый угол, а на их место надо мной – дневного дневального, привезенного с “девятки”. Шныря–контрактника, отслужившего до ареста в армии 4 года по контракту, дослужившегося до звания старшего сержанта, а здесь быстренько ставшего шнырем блатных с правом приготовления им жратвы – положили в мой проходняк (далеко не лучшее соседство), над азербайджанской обезьяной, на место другого шныря – многодетного дауна, выселенного в коридор. Саму обезьяну, увы, оставили на месте.
