Я заказала глинтвейн и села у камина, чувствуя себя неловко. Северяне не переставали меня разглядывать, обсуждая мой наряд и нападения Дайанды так громко, что их слышал каждый. Я старалась как можно быстрее допить вино, но не успела – ко мне подошла разгоряченная алкоголем женщина. Она была высокой, со светло-соломенными волосами и говорила с сильным акцентом.
– Ты во что вырядилась? – спросила она меня.
Я проигнорировала ее слова, крепко сжимая в руке свой стакан.
– Ты что, не наша?
Я нахмурилась, посмотрев на нее краем глаза, но ничего не сказала. Незнакомка потянулась к моей броши, но я остановила ее ударом по руке.
– Что ты делаешь? – возмущенно выпалила я.
Трактирщик вышел из-за стойки и подошел к моему столику.
– Оставь девушку в покое, – сказал он незнакомке.
Воспользовавшись моментом, я расплатилась за вино и покинула помещение. Лучше уж провести ночь в дороге, чем терпеть этих людей еще хоть минуту.
Однако у них, вероятно, были другие планы. Полчаса спустя, несмотря на то что моя лошадь ускорила шаг, я услышала позади стук копыт. Я колебалась: сойти с дороги и рискнуть заблудиться или продолжать ехать, надеясь, что, если не обращать на них внимания, они отстанут.
В конце концов, мне хотелось верить, что ничего не случится, но я не знала, что этим утром на Севере произошло новое нападение.
– Ты так быстро ушла! – крикнула мне светловолосая женщина, приближаясь. – Мы так и не закончили нашу беседу.
Я вонзила шпоры в бока лошади, но рыжеволосый мужчина лет сорока схватил поводья, и я увидела под его плащом кинжал. Это были наемники.
– Чего вы хотите? – спросила я наконец, стараясь скрыть свой испуг.
– Ну, вернуть Микке в правительство и избавиться от этого труса Лоудена, например, – ответил один из них.
– Хотя для начала было бы неплохо, если такие девчушки, как ты, перестанут расхаживать со всякими побрякушками на одежде, считая себя лучше других.
Один из мужчин потянул меня за пальто, оторвав пуговицу. Другой махнул рукой, и брошь упала на землю, теряясь в ночной темноте.
– Я вас не боюсь, – солгала я.
– А должна, потому что из-за таких, как ты, Дайанда убивает наших и мы даже не можем защититься.
– Постоять за себя может каждый, – возразила я. – Для этого незачем загрязнять магию.
Но прежде, чем я успела пожалеть о своих словах, один из них, которого я едва различала в темноте, произнес заклинание, сбившее мою лошадь. Животное пошатнулось, сбросив меня на землю. Упав на правый локоть, я почувствовала резкую боль, пронзившую руку, словно удар хлыста.
– Вот уж кто действительно грязный, так это вы, – сказала женщина, плюнув в мою сторону. – Даже магией не способны себя в порядок привести.
Другой северянин, воодушевленный поведением своей спутницы, подошел и тоже плюнул в меня.
– Целыми днями пашете в поле, как скот, – продолжил другой. – И вы еще смеете судить о том, как мы распоряжаемся нашей магией.
Я хотела подняться, но один из северян, сидевший на лошади, пнул меня, и я снова повалилась на землю, ударившись головой.
Борясь с подступающей тошнотой и головокружением, я пыталась сосредоточиться и создать защитный щит.
– Вы же так не любите пачкать руки? – спросила она меня и с силой наступила на мою ногу, вдавливая ее в гравий.
Все еще дезориентированная ударом по голове, я застонала.
– Тогда я помогу тебе их испачкать.
Отведя ногу в сторону, она присела рядом со мной на корточки и вонзила свои ногти, наполненные темной магией, в мою израненную кожу.
Я помню боль той ночи. Помню свою порванную плоть, кровь на снегу, поломанные кости. Но больше всего мне запомнилось, насколько грязной была ее темная магия. Я чувствовала, как иссякает моя собственная сила, истощенная еще до того, как я попыталась залечить свои раны. Она перестала защищать мое тело, словно не считая его достойным. Я чувствовала, как их заклинания обжигают меня, пронзают холодом, раздирают на части… Под конец я ощутила электрический удар в бок, распространившийся по спине, обжигающий, срывающий с меня кожу.
А дальше – пустота.
В последующие дни я несколько раз впадала в беспамятство и выныривала из него. Нет, я не приходила в сознание полностью, хотя иногда ощущала боль или слышала собственные крики.
Я не могла проснуться еще четыре дня, и, когда мне это удалось, первое, что я почувствовала, – бесконечный обволакивающий покой и руку, сжимающую мою. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы понять: это Лютер. И я снова провалилась в сон, погрузившись в кромешную тьму, которая наконец позволила мне отдохнуть.
В следующий раз, когда я очнулась, Ностра смачивал мое лицо холодной водой. Мне с трудом удалось открыть глаза и сфокусировать взгляд на комнате. Я хотела спросить, где нахожусь, потому что это был не лазарет Роуэна, но у меня не получалось выдавить ни слова из пересохшего горла.