Как только Розвита вернулась в экипаж – Тони еще не успел тронуться с места, – она тотчас разорвала искусно завязанный бант и бросила бумагу в угол. Вытащив из кармана свой собственный экземпляр, она поспешно пролистала до того места, где отсутствовали первые вырванные страницы. Когда Розвита начала читать, то уже через несколько строк была ошеломлена.
– Я так и знала! – воскликнула она. Несмотря на то, что она была одна, Розвита покраснела от стыда. – Этот подлец! – Слезы стояли в ее глазах. – Я знала, что не смогу забеременеть таким образом! – зарыдала она, и Тони замедлился.
– Простите, мадам? – спросил он.
– Ничего! – в слезах ответила Розвита, сморщив нос. – Я ничего не говорила, езжай, Тони!
Она больше ничего не понимала в этом мире. «Но для чего ему это делать? – подумала она. – Или он сам не знает…» Может быть, это не он вырвал страницы? Франц сказал ей, что книга досталась ему от бабушки. Но даже если он ни при чем, Розвита все равно не могла с ним поговорить о таком, сама мысль об этом заставляла ее ерзать на месте. В отчаянии она бросила книгу на сиденье напротив себя и прижалась лбом к окну. Когда карета наехала на камень, ее голова больно ударилась о стекло.
Чарли не знал, как это произошло, но Михель изменил все. С того самого дня, когда маленький рыжеволосый мальчик со странным лицом просунул свою голову в очках в дверь его комнаты, Чарли снова почувствовал интерес к жизни.
– Тебе нужно было занятие, требовалось о ком-то заботиться, так я думала с самого начала, – часто говорила довольная Эмма.
И, похоже, это было правдой. Присутствие Михеля успокаивало Чарли. Он вдруг понял, где его место и что он должен делать. Чарли больше не чувствовал себя лишним и брошенным, он чувствовал себя нужным. И он спал всю ночь, больше не ворочаясь и не размышляя в темноте. Утром же просыпался, и день представал перед ним не бесконечной пустотой, а временем с понятной целью. И желательно нормально позавтракать. Чарли ни секунды не скучал по работе в порту. Как и по ночам в опиумных подвалах. И все реже перед ним возникал образ Клэр.
Чарли оберегал Михеля. У них были одинаковые огненно-рыжие волосы, и многие считали мальчика его сыном. В Гангевиртеле люди не обращали особого внимания на вид Михеля. А если кто-то и смеялся над ним, то насмешки быстро стихали, как только огромный Чарли грозно заслонял собой ребенка. Теперь он понимал, почему ложь о смерти Михеля потрясла Лили до глубины души. Мальчик был особенным, его хотелось защищать и сделать счастливым.
С Чарли Михель впервые увидел Гамбург при дневном свете. Мальчик смотрел на город как на чудо. Он обожал рынки и пеструю суету, мог часами стоять в гавани и смотреть на корабли, бродил с открытым ртом по мостам Шпайхерштадта, стоял у витрин Хаген-бека, прижимаясь к ним носом, бурно радовался смотрителю лебедей и лошадкам на конном рынке… Чарли с удовольствием показывал мальчику Гамбург. Он смотрел на мир радостными детскими глазами Михеля и замечал, что и ему самому теперь город кажется все более красочным и красивым. Пелена печали, которая так долго окутывала его, постепенно спадала. Только сейчас Чарли понял, как мало прожил за последние годы.
Одну за другой они совершали экскурсии на рынки Хопфен, Шаар, Гроснеу и на рыбный, восхищались мастерами по изготовлению канатов, щеток, часовщиками, точильщиками, шорниками и кузнецами, словно их ремесло было увлекательным театральным представлением. Он взял мальчика с собой на северный берег Эльбы, где крестьяне из окрестных деревень, рыбаки и другие торговцы предлагали свои товары прямо у причалов.
На Мессберге даже Чарли восхищался нарядами женщин из Вьерландена, с их пестрыми юбками, белыми чулками и украшениями из рыбьей кости в прическах. Михелю особенно понравились мужские короткие брюки, белые туфли и серебряные пряжки.
– Довольно нарядно, да? – прошептал Чарли на ухо мальчику, который стоял, засунув палец в рот, и смотрел на людей. Михель только безмолвно кивнул в ответ.
Здесь, на Мессберге, царили шум и суета. Твердых цен не было, и людям приходилось торговаться, повсюду стоял гул, целый день шла торговля, конные повозки останавливались рядом с баржами прямо на набережной, а в домах с остроконечными крышами, что окружали площадь, располагались трактиры и маленькие магазинчики, там продавались колониальные товары, корзины, мясо и сыр. Рыночный смотритель прохаживался между ними и следил за порядком.
Они купили хлеб и колбасу и перекусили у воды. Михель поделился едой с чайками, которые вскоре окружили их пронзительной стаей. Чарли наблюдал за ним и жалел, что Эмма и Лили не могут увидеть мальчика сейчас, не могут наблюдать счастье, написанное на его лице.
