— Насчет войска, товарищ командир, не знаем, а сколько там у них пароходов — видели. Этого добра немного: два буксирных парохода, вооруженных шестидюймовками, самоходная баржа, тоже с шестидюймовками, два небольших катеришка да большой пассажирский пароход «Василий». На нем находится штаб белых, Кроме этого, на островке, посредине Волги, около Теньковской пристани скрыта в леске ихняя батарея. Сами мы ее не видели, а бакенщик рассказывал, он видел, как ее сгружали с парохода. Есть, говорит, и пулеметы; был один на самом водорезе, да мы его прибрали.
— А куда девали?
— Сюда, к вам привезли.
— Правда, Михаил? — спросил Ланцова Маркин.
— У меня на катере, — вставил Ланцов.
— Ну вот, а спрашиваете, возьмем ли вас служить... Да вы уже нам служите! Спасибо вам за все! — пожимая руки солдатам, сказал комиссар. — Товарищ Ланцов, найдите чем-нибудь их накормить, и пусть пока отдохнут на вашем катере. Передайте, чтоб их зачислили на довольствие.
— Есть! — откозырял Ланцов. — Пошли, ребята!
Глава девятнадцатая
Как героически ни сопротивлялась Волжская флотилия красных, но силы были далеко не равными. И вечером шестого августа красным пришлось оставить Казань. Вечером того же дня флотилия белых подошла к Устьинской пристани. Бой уже утих, слышны были лишь одиночные выстрелы, — это пристреливали раненых красноармейцев и последних защитников города, не успевших скрыться. Начиналась резня. В первый же вечер прихода белых слободки были политы кровью рабочих. А городская знать ликовала.
В это самое время с буксирного парохода, вооруженного тяжелыми пушками и пулеметами, сошел офицер в белом, как снег, кителе с серебряными погонами и ярко блестевшими пуговицами. Он привычно сбежал по качающимся сходням и быстро, по-военному вскочил в пролетку, приказав гнать в город. Лицо офицера от долгого пребывания на судне было обветрено и покрылось загаром. Он был строго подтянут, чисто выбрит, с лихо закрученными черными усиками, Но в карих глазах офицера сегодня уже не светилась былая радость. Хотя и был взят его родной город, возвращалось утраченное хозяйство и ехал он к своей милой Маше, мысли Андрея Петровича Стрижова были неспокойными. В ушах его все еще громыхали пушки, а перед глазами поднимались громадные водяные столбы от разрыва снарядов.
«Что это со мной? — спрашивал он себя. — Уж не изменила ли мне Маша? Может быть, приглянулся ей красный комиссар да сбежала с ним из города, а может, ее уже нет и в живых?» — и многие другие мысли лезли ему в голову. Так размышлял он, опершись на эфес сабли.
Напрасно он думал, что что-то случилось с его Марьей Архиповной. Она после сытного обеда вышла в садик за собственным домом, долго сидела в беседке под старой березой, читая французский роман, и незаметно для себя задремала, а потом, подложив под голову роман, крепко заснула и даже не слыхала, как вошли в город белые.
— Маша, Маша, Марья Архиповна, ау! — бегая по саду, кричала горничная Марфуша.
Вбежав в беседку, она остановилась, увидя на скамейке спящую барыню.
Марфуша постояла минуту в раздумье, а затем окликнула:
— Марья Архиповна! Андрей Петрович приехали.
— Что ты сказала, Марфуша? — сладко зевнув, спросила Маша.
— Андрей Петрович приехали, да такие загорелые, точно их в печке коптили. Идемте скорее.
Обе женщины быстро побежали по аллейке к дому.
— Не ожидала, моя радость? — кинулся в объятия Стрижов.
— Ждала, ждала, — прижимаясь к его груди, проговорила Маша. — Как ты прокоптился.
— Ух, жара была, Машенька, — двусмысленно сказал Стрижов, целуя ее губы и глаза.
Марфуша и Настя, старая работница, перешедшая по наследству вместе с пароходами и баржами от Чepных, уже хлопотали на кухне, приготавливали обед для приехавшего барина. Пока Стрижов умывался после дороги, Маша быстро принарядилась в новое сиреневое платье, которое так ловко облегало ее подвижную статную фигуру. Все было по-праздничному. На террасе был накрыт белоснежной скатертью стол. Настя копалась в подвале, доставая бутылки с наливками.
— Ну вот, моя дорогая, мы опять вместе и все снова отвоевали, — сказал Стрижов, присаживаясь к столу,
— Что ж, совсем отвоевались? — спросила она.
— На Волге все закончили, теперь пойдут на Москву, а мы, как волгари, останемся на своих местах, начнем восстанавливать свое хозяйство. Вот и все. А ты, милая, боялась, что все пропадет безвозвратно. Нет, брат, если мы сами взялись за дело, то уж, будьте любезны, мы его доведем до конца, во что бы то ни стало... Все снова наше: и баржи, и дома, и пароходы, да и ты со мной. Расскажи-ка, как ты без меня здесь жила? Никакого красного комиссара еще не завела?
— И то собиралась, только подходящего не нашла, — так же отшутилась Маша, заполняя наливкой стаканы.
— Ну, со свиданьем, милая! За нашу победу и наше будущее счастье! — он опрокинул в рот стакан с какой-то жадностью и, придвинув его вновь к Маше, сказал:
— Налей-ка еще.
