Старые счеты Чекмарева с Прясловым подходили
— Всех к борту!
Конвойные быстро сняли в пролете перилку, установили на самый край борта арестованных.
— По красной сволочи — пальба! Взвод! — раздалась команда капитана.
Конвойные прицелились.
— Пли!
Протрещал залп. И один за другим расстрелянные повалились за борт, в черноту ночной воды.
— Удобство... — улыбаясь, показал за борт капитан и подмигнул уряднику. Он достал из серебряного портсигара длинную папиросу, закурил и поднес портсигар Чекмареву.
— Еще прикажете привести? — спросил урядник, вяло поднося руку к козырьку и блестя посоловевшими от водки глазами.
— На сегодня хватит. От нас и завтра не уйдут... Да, признаться, мне и некогда. Видал? Там девочки ждут, — кивнул он на каюту. — Команда разойтись по местам! А вы можете идти отдыхать.
Капитан, весело насвистывая, отправился продолжать пирушку.
А Лукич, выполнив свои служебные обязанности и сведя счеты с давнишним своим врагом Прясловым, так же весело зашагал в деревню на отдых. Но Лукичу после проведенных ночных операций что-то плохо спалось. Казалось, два зуба, выплюнутые Прясловым, больно кололи ему лицо. На рассвете урядник услыхал какой-то шум на улицах и отдаленные выстрелы. Ему показалось, что они доносятся с пристани.
«Что такое случилось?» — подумал он, вскакивая с постели и торопливо надевая казенные сапоги. Но точно назло сапоги попадали все не на ту ногу. Кое-как он обулся и, отвернув уголок занавески, начал осторожно наблюдать в окно. Далеко, в конце улицы, он увидел пятерых солдат, двигавшихся к его дому. «Как же это? Ведь капитан сказал, что на сегодня довольно, а снова шлет конвой». Лукич быстро начал прицеплять оружие, чтобы двинуть с места в карьер, пока совсем не рассвело, Но он пришел в ужас, когда разглядел, что солдаты без погон, а на фуражках у них красные звезды. Прячась за простенок, Лукич стал наблюдать в щелку между косяком и занавеской.
Красноармейский патруль, видимо, не был еще осведомлен, что в этом доме находится самый злой враг, а поэтому, не обращая внимания на дом урядника, прошел мимо в другой конец улицы.
Лукич выскочил на задворки и, не теряя времени, припустился к приставу.
Плодущев еще лежал в кровати на мягкой перине со своей Александрой Федоровной.
— Ваше... ваше благородие, пропали. Деревню заняли красные, — выпучив глаза, доложил урядник.
— Куда же мы? — пыхтя и сопя, вскочил пристав.
— Надо скрываться, теперь нам крышка...
— Наслужились... — высовывая голову из-под одеяла, проворчала Плодущева.
— Ну, ты-то будь спокойна, они с бабами не воюют, — прикрикнул он на жену. — А мы побежим, Но вот беда, где нам теперь схорониться? — обратился он к уряднику.
- Я придумал, вашбродь. Пока еще не совсем рассвело, на утрянке садами побежим в стог Расщепина, он у него на стожаре. Всю зиму можно прожить там, никто не догадается. А дома оставаться — ни в коем случае.
— Ну, Саша, я ушел, а ты, как обутрит, собирайся и отправляйся к зятю.
— Хватился зятя! Они еще позавчера погрузили все на баркас и куда-то вниз по Волге уехали.
— Ну, жди дома. Мы скоро вернемся, — сказал пристав, ткнув мокрыми усами в пухлое спросонья лицо своей благоверной, и вместе с Лукичом выскочил на задворки, шумя картофельной ботвой и сшибая подсолнухи. Но не успели они пробежать и ста шагов, как заметили торопливо пробиравшуюся в вишенники человеческую фигуру. Пристав спрятался в плетеный шалаш, где лежала груда еще не убранных яблок, а Лукич отправился в вишенники, куда исчез человек. Человек, подняв голову из-за ветвей, стоял в ожидании.
— А, Петр Ефимович, доброе утро! Чего ты тут прячешься? — спросил урядник.
— Извини, Василий Лукич, животом что-то расстроился, — ответил Днищев, приседая за вишней.
— Ну-ну, — поощрил урядник.
— Ты чего тут? — спросил урядник, когда Днищев вышел из-за вишенников.
— Да яблочишки караулю. А вы ничего не заметили? — таинственно спросил он.
— Нет. А что, солдаты, что ли, были?
— Пряслов не очень давно проковылял по саду.
— Не может быть! Тебе, наверное, пригрезилось, — сказал урядник, вытаращив глаза на Днищева.
— Нет, нет, наяву, вот посмотрите сами, след деревяшкой-то отпечатал.
— Вот как! Даже след оставил — пробормотал Лукич. Не произнеся больше ни слова, он побежал к приставу.
— Возьмите яблочков-то на дорогу, — догнав их, предложил Днищев.
— Пошли вашбродь, — сказал Лукич, торопливо рассовывая в карманы яблоки.
Ранним утром, скрываясь садами от крестьян и красноармейцев, они добрались до сада Расщепина и скрылись в стогу сена.
— Ну, брат, попали, — еле отдышавшись, сказал пристав. — Куда мы теперь? К белым вряд ли сумеем пробраться. Мы кругом оцеплены красными.
Долго они сидели молча. Наконец, Василий Лукич высказался:
— Вашбродь, знаете, что я придумал...
— Что ты придумал, а ну-ка поясни.
