«Она?» — подумал он, и взгляд его встретился с печальным взглядом Нади. Но это продолжалось только один миг, и он снова потерял сознание. Надя побежала за старшей сестрой, та принесла шприц, и после укола ресницы Чилима снова зашевелились.
— Ну как? — спросила Надя.
— Будто ничего.
— Вот мы с тобой и встретились, — печально сказала Надя.
— Да, встретились, только встреча-то не больно радостная, — тихо протянул Чилим. — Что я теперь? Калека. Да как бы совсем распроститься...
— Не беспокойся, все будет хорошо. Я говорила о хирургом. Он утверждает, что рана не опасна, будешь жить. Еще поедем на Волгу рыбачить, — улыбнулась
Надя.
— Да, вот оно как получилось... Тот островок мы отбивали у белых, помнишь, куда рыбачить с тобой ездили. Островок-то отбили и даже деревню мою освободили, а тут меня и стукнуло. Видала, наверное, сколько раненых привезли сегодня, это все оттуда, с Волги.
— Ну ладно, ладно, успокойся. Тебе еще вредно много говорить, — прервала его Надя. — Я сегодня дежурю, попозднее к тебе приду, а пока лежи спокойно, отдыхай.
Чилим вскоре уснул.
Окончив свои дела, Надя отпросилась у старшей сестры к Чилиму. Но увидя его спящим, долго сидела на табурете у изголовья.
— Где мой прежний, здоровый, веселый Вася, - вздохнув прошептала она.
— Уже пришла, — отозвался он, открыв глаза.
— Все в порядке, — так же тихо ответила Надя, наливая в стакан светлой жидкости из квадратной склянки. — На-ка вот, выпей лекарство, — улыбнулась Надя.
— Ого, вот это ловко, — выпив спирт, сказал Чилим. — Хорошее лекарство принесла, спасибо. Где ты такого раздобыла?
— У главного выпросила, — ответила Надя, проводя ладонью по колючей щеке Чилима. — А оброс-то, оброс, как дикарь.
— Такая была жара, что и побриться некогда...
— На войну-то как ты опять попал? Мобилизовали, что ли?
— Где там, мобилизовали, сам пошел. Помнишь, когда ты обещалась приехать в деревню, как раз в тот день беляки налетели и пошли расправляться с нашим братом. Ну и на меня кто-то дохнул белякам в штаб. Меня тоже хотели прибрать. Пришлось убежать из деревни к красным. А теперь вот видишь, что из меня получилось.
— Мне тоже здесь не сладко было, когда белые в город вошли. Жуть, сколько они народу погубили. А когда побежали из города, мать было и меня тащила с ними отступать.
— Ты, значит, не пошла?
— И не думала.
— А мать-то, выходит, ушла?
— Обе с тетей Дусей отправились.
— А Сережка с кем теперь у тебя?
— У дворничихи оставляю, когда на работу ухожу.
— И давно ты работаешь?
— Как пришли красные, на второй же день устроилась.
— Ничего, взяли?
— А почему бы и нет? У меня есть на это документ.
— В партию ты еще не вступила?
— Хоть и не вступила, а сочувствую.
— Как только вылечусь, обязательно запишусь в сочувствующие, — твердо заявил Чилим.
— Да ты и так почти коммунист. Ну, хватит, милый, мне пора, а тебе тоже надо отдыхать. — Расцеловав Чилима, Надя ушла.
В окнах госпиталя начал голубеть рассвет.
Глава двадцать вторая
На Волге тишина — ни парохода, ни баржи и ни единого плота. Все где-то притаилось, притихло, остановилось и чего-то ждет... Только несколько лодок бороздят зеркальную гладь около горной стороны. Солнце уже перевалило за полдень, но из долины все еще тянет струя теплого воздуха, пахнет смолой. Вода у берега еще теплая, прозрачная. В тихих заводях кружатся сизые ленты налета от керосина, подносимого сверху течением.
Иван Яковлевич Плодущев уже давно сидит на камушке и быстрыми глазами следит за поплавком, ярко мелькающим в сизой глади.
— Клев на уду, ваше благородие! — издали еще кричит Василий Лукич.
— Спасибо, — тихо отозвался бывший пристав, чуть глянув из-под широкополой соломенной шляпы. — Ты что сегодня поздно?
— Делишки были, ваше благородие, — отвечал бывший урядник и, присаживаясь поблизости на камень, начал распутывать лески.
С приходом Советской власти они остались безработными и от нечего делать частенько стали приходить на берег Волги — поудить, поскучать и обсудить кое-какие делишки на вольном воздухе, скрываясь от солнечной жары, а еще больше от людей.
— Ну, как, ваше благородие, клюет немножко?
— Сегодня плохо, Чекмарев. Видимо, чего-то чует... — отвечал пристав, глядя на небо и стараясь отыскать там причину плохого клева. Но в небе чисто, одна светло-голубая пустота. И тем более она раздражает пристава. Он снова переводит свой взгляд на поплавок, а потом на урядника и спрашивает:
— Ну, как, господин урядник, скучно без должности?
— Так точно, ваше благородие, скучно!
— И что ж ты теперь думаешь делать? Поступать ведь куда-то надо?
— Я уже совался в милицию, да не больно-то берут. Нам, говорят, с прошлым не нужно, — печально отвечает Лукич.
— Да, брат, дрянь дела-то, хоть в пастухи иди.
— Тоже вряд ли доверят, — усомнился урядник. — Разве что в подпаски...
Так рассуждали они, сидя на камушках, свесив босые ноги в воду, и от безделья ловили на мух уклейку.
— А ведь вот так десятка три натаскать, ничего что мелюзга, а все же уха будет приличная, — сказал пристав, старательно насаживая на крючок муху и шевеля опущенными по-мужицки усами.
