Буря Жнеца. Том 1 полностью

Солнце поглотило последние тени в усыпанном песком подворье, и жар густыми волнами поднимался над длинным прямоугольным двором, закрытым высокими стенами. Слуги ровняли и приглаживали песок; его поверхность останется нетронутой до вечера, когда все ожидающие поборники придут проводить тренировочные бои друг с другом и толпиться, обсуждая странную, смертельно опасную ситуацию. А пока, опершись о стену у самого входа, Таралак Вид смотрел, как Икарий медленно идет вдоль внешней ограды подворья, кончиками пальцев вытянутой руки поглаживая побеленный пыльный камень и потрескавшийся бордюр. На бордюре до сих пор виднелись тусклые изображения героев империи и покрытых славой королей, искрошенные и поцарапанные оружием непочтительных чужеземцев, проводящих друг с другом тренировки – всех чужеземцев, собиравшихся убить сидящего на троне императора.

Высокий, с оливковой кожей воин полюбовался на стаю незнакомых птиц в голубой бездне, затем двинулся дальше и дошел до дальнего конца двора, где выход на улицу перегораживали громадные решетчатые ворота. За толстыми, покрытыми ржавчиной прутьями фигуры охранников были еле видны. Икарий остановился лицом к воротам и стоял неподвижно; в ослепительных лучах солнца чудилось, будто воин-ягг только что шагнул с бордюра слева от него, поблекший и ободранный, как все древние герои.

Нет, он не герой. Никому и никогда не казался героем. Оружие – не более того. И все же… он живет, дышит, а тот, кто дышит, – больше чем оружие. Горячая кровь в жилах, грациозные движения, кавардак мыслей и чувств в черепушке, понимание огнем горит в глазах. Слишком долго Безымянные стояли на коленях у каменного порога. Поклонялись дому, крепкому фундаменту, гулким комнатам – а почему же не живущим, дышащим обитателям, которые могли населять этот дом? Почему не бессмертным строителям? Храм был священной землей не сам по себе, а благодаря богу, для которого построен. Однако Безымянные так не считали. Поклонение, доведенное до абсурда, как подношение в складке скалы, нарисованное кровью на потрепанной поверхности… Ох, не для меня все это, все эти мысли, от которых стынет душа.

Грал, весь в ранах и шрамах от предательств. Тех, что ждут в тени каждого человека – ведь мы и дом, и жильцы. Камень и земля. Кровь и плоть. И так мы будем являться в старые комнаты, бродить знакомыми коридорами, пока, повернув за угол, не наткнемся на незнакомца, который окажется нашим самым страшным отражением. А потом обнажаются клинки, и кипит жизненная битва, год за годом, подвиг за подвигом. Мужество и подлое предательство, трусость и бешеная злоба.

Незнакомец заставил меня отступать. Шаг за шагом, пока я не потерял себя, – какой безумец посмеет трезвонить о своем позоре? Кто будет черпать удовольствие, ощущая зло, и получать удовлетворение от его горьких даров? Нет, мы укрываемся собственной ложью. Разве я не повторяю клятвы о мести каждое утро? Не шепчу проклятия всем, кто причинил мне зло?

А теперь я осмеливаюсь судить Безымянных за то, что они натравливают одно зло на другое. Что тогда делать мне в этой жуткой схеме?

Таралак взглянул на Икария, застывшего лицом к воротам, словно статуя, колышущаяся в волнах жара. Мой незнакомец. И кто же из нас зло?

Шипя что-то себе под нос, он отделился от стены и, пройдя через подворье, через волны жара, остановился рядом с яггом.

– Если оставишь оружие, – сказал Таралак, – можешь свободно ходить по городу.

– И могу свободно передумать? – Икарий криво усмехнулся.

– Это ничего не даст – кроме, наверное, нашей немедленной казни.

– Воспринимать ее как милость?

– Ты сам этому не веришь, Икарий. Ты просто меня дразнишь.