Он нервно стряхивал пепел в псевдопепельницу. То, что он увидел сегодня, поставило под сомнение все его прежние профессиональные взгляды. Раньше ему казалось, что архитектура, как и цивилизация вообще, развивается, теперь он был уверен, что дело обстоит ровно наоборот. Какими жалкими, примитивными казались современные здания в сравнении с римскими! Нет, архитектура деградировала, в ней не осталось мощи, величия, динамики. Какой смысл в потугах Гроппиуса и Ле Корбюзье? Упрощение никуда не ведет, с помощью одних лишь горизонтальных и вертикальных линий можно спроектировать только конуру для пса. Арка и колонна — вот два необходимых элемента, чтобы избежать монотонности. Конечно, можно было украсить здание еще больше, сложнее, как это делали мастера югенда, но там появлялась опасность застрять в деталях, стать чересчур орнаментальным, женственным. Прочность, целесообразность, красота — вот правильная формула, и придумал ее не кто другой, как римлянин.
Фантазия заиграла, он стал представлять, как бы он обустроил Тарту, — но с этим сразу возникли трудности, Тарту был слишком маленьким, для него не годились сильные энергичные линии, чтобы их применить, надо было сначала расширить город, например, построить на другом берегу Эмайыги зеркальное отражение Ратушной площади. Или в восточном конце Тоомемяги высокую доломитовую лестницу, а от нее — прямой проспект к вокзалу. Но что делать с самим зданием вокзала, самым что ни есть деревянным?
Таллин предлагал воображению более широкие перспективы. Брат Эрвин как-то ребенком сказал, что Эстония — это страна возможностей, потому что там ничего еще нет, все придется создавать самим. С Таллином дело обстояло не совсем так, этот город имел довольно привлекательный средневековый центр, но то, что эту сердцевину окружало, можно было с легкой совестью сравнять с землей, ценного там было крайне мало, в основном, только жалкие деревяшки, вместо которых можно было построить современный город, в духе османского Парижа. Следовало только сохранить стилистическое единство, например, вокруг нового города тоже построить стену, естественно, не совсем настоящую, на дворе все-таки двадцатый век, разбойников бояться не надо, а в виде жилых домов, из ряда которых время от времени выдвигаются некоторые повыше — вроде крепостных башен. Осталось решить, какую планировку использовать, Гипподама или…
Он и не заметил, как задремал, и проснулся от жгучей боли — горящая сигарета выскользнула из пальцев прямо на грудь. Завопив, он вскочил и стал панически искать сигарету в постели — в итоге она оказалась и вовсе на полу, наверное, он смахнул ее туда первым резким движением. Дрожащими пальцами он сунул окурок в пустую пачку и смял ее, чтобы ни одна искра не выбралась. Сердце колотилось — так и сгореть заживо недолго.
Его вопли тем временем были услышаны, по коридору приближались торопливые шаги, затем постучали в дверь.
— Синьоре Буридано!
Итальянцы, прямо как латыши, коверкали фамилии, вот и он был вписан в полиции в регистрационный лист как Эрманно Буридано.
Герман подошел к двери и приоткрыл ее. В коридоре стоял портье и подозрительно глядел на него — с чего это чужестранец орет посреди ночи? Эстонский паспорт Германа не нравился итальянцам, все рассматривали этот документ с недоверием и более-менее успокаивались только после того, как он тыкал пальцем в штамп, свидетельствующий о немецком виде на жительство.
По-немецки портье не говорил, но по-французски немного понимал, так что Герман извинился и соврал, что видел дурной сон.
Когда портье ушел, он запер дверь, забрался обратно в постель и заснул, даже не пытаясь вспомнить, над чем давеча размышлял.
Глава третья. QUO VADIS?
Едва Герман успел извлечь из кармана блокнот, чтобы набросать в нем контуры терм Каракаллы, как из кустов вылез какой-то человек в лохмотьях и с длинной бородой, торопливо приблизился и протянул руку, добавив к этому и так понятному жесту несколько слов на итальянском. Беттина реагировала отчужденно, но Герману стало мужика жалко, он вытащил кошелек и высыпал на его ладонь несколько монет. Тот поклонился, поблагодарил возвышенно: «Grazie, Signore! Mille grazie!» — и исчез так же внезапно, как и появился.
— Уйдем отсюда! — потребовала Беттина. — Я боюсь! Меня предупредили, что тут можно напороться на грабителей.
— Средь бела дня? — буркнул Герман саркастически.
Беттина умолкла, но, пока Герман рисовал, все время испуганно озиралась кругом. Настоящая же ссора возникла, когда оказалось, что Герман не собирается ограничиться рассмотрением стен извне, а хочет пройти дальше, туда, где когда-то находились калдарии и фригидарии.
— У нас и так мало времени, неужели ты собираешься тратить полдня на развалины какой-то бани?
— В эту баню, между прочим, вмещалось одновременно шестнадцать тысяч человек, — прорычал Герман уже весьма злобно. — А облицована она была мрамором. Ты знаешь ныне хоть одного государственного мужа, который так заботится о своем народе?
— Гитлер обещал, что он будет.
