Разговор в очередной раз возвращается к исходной точке, сейчас Хуго опять скажет, что он не может заниматься родителями, ибо он — солдат революции и должен быть там, где ему велят Ленин с Троцким, что, кстати, верно и в отношении его молодой жены, которую Марта видела только мельком, такая же красная комиссарша, как и сам брат, в кожаной юбке и с револьвером… К счастью, наконец приходит Алекс, Виктория держится за его руку, и по хитрому личику дочери Марта понимает, что та дала папе полный отчет, остается только уповать, что Алекс не позволит сбить себя с толку, он ведь и сам все колебался, ехать или не ехать, недавно еще сказал, что ему предложили интересную работу, если он это разболтает, ловкая теща может легко обвести его вокруг пальца, мать и начинает сразу жаловаться и ныть, как же так, хочешь разлучить меня с единственной дочерью? Хуго выступает с еще более весомым аргументом: разве я мало тебе помогал, что с тобой было бы, с тобой и с твоей семьей, если бы я не нашел тебе работу, и кто тебя спас, когда тобой заинтересовалась ЧК? Алекс внимательно его выслушивает, но, к счастью, сомнения, кажется, позади, он спокойно выжидает, пока все выскажут свои претензии, а затем отвечает:
— Видите ли, дело в том, что мой дом не здесь. Я никогда в жизни не поехал бы в Россию, если бы Эстония была свободной, но у нас всем владели бароны-кровопийцы, предприимчивому человеку нечего было там делать, ни земли, ни работы, а сейчас ситуация изменилась, баронов прогнали, у власти, правда, не большевики, но все-таки свои, эстонцы, так что не гневайтесь, я решил вернуться на родину. Я тебе очень благодарен, Хуго, за помощь в трудную минуту, и вы, госпожа Каролина и господин Беккер, пожалуйста, не сердитесь, что я увожу вашу дочь, но делать тут нечего — у меня тоже старая мать, нуждающаяся в поддержке, и моя обязанность, как сына, быть рядом с ней…
Этим спор и завершается, все понимают, что уговорить Алекса невозможно, отец обнимает и целует Марту и детей, мать холодно прощается, Хуго хлопает за собой дверью, рявкнув:
— Не думай, что вы вечно останетесь иностранцами, скоро мы вас заберем обратно!
***
Чекисты на вокзале встречались на каждом шагу, Алекс прямо поражался, насколько сильной стала эта организация за какие-нибудь пару лет — сильной и наглой, власть явно ударила парням в голову, кто они были раньше, даже не рабочие и крестьяне, а, в большинстве своем, тунеядцы: вечные студенты, взломщики, сутенеры, а чаще всего — профессиональные революционеры, что почти вмещало в себя эти три категории, вместе взятые, они боялись охранки, играли с жизнью и судьбой, работать или учиться им было лень, и вдруг они стали пупом земли и одновременно главной опорой пролетарского государства, как тут не зазнаться, они могли ставить к стенке любого, чье лицо им не понравилось, ограбить всякого, у кого хоть что-нибудь имелось, — да, месть штука сладкая. Тут, на перекрестке жизненных путей, в месте, где встречались прибывающие в город спекулянты и убегающие из города буржуи, их характеризовала особая бдительность, и они придирались к каждому предмету. «Почему у вас столько мебели, ведь оптанты имеют право взять с собой только личные вещи?» — «Посмотрите сами, какая у нас большая семья, детям что, спать на полу?» Для людей, которые сами полжизни спали именно там, в компании с блохами и вшами, двухспальняя кровать была, естественно, недопустимой роскошью, как и трюмо и рояль, но, к счастью, они вынуждены были ограничиваться разговорами, предпринять что-либо на деле не могли, поскольку пункты договора были расписаны основательно, и Алекс выполнял их скрупулезно. «Этот буфет вы должны оставить, вывозить крупногабаритную мебель
не разрешается!» Пришлось принести мерную ленту и доказать, что все размеры буфета, ширина, высота и глубина, соответствуют требованиям. В конце концов чекисты, кажется, даже зауважали его за упорство, поскольку, когда возникли проблемы с Германом, которому, пока они дожидались отъезда, исполнилось восемнадцать, так что он вдруг оказался в призывниках, «главный» даже велел задержать эшелон, чтобы Алекс с сыном успели сходить в медицинскую комиссию. Там Алекс продемонстрировал доктору две ноги, одну Германа, больную, и другую, некой безымянной курицы, вареную, притом вторую (вместе со всей курицей) он забирать не стал, после чего врач, ни слова не говоря, выписал справку и пришлепнул ее своей печатью — езжай, мальчик, зачем пролетарскому государству инвалид!
