— Спасибо, тороплюсь, только пришел проверить, как там квартира, не вселился ли кто-нибудь.
— Вселился, как же, и не кто-нибудь, а сам новый начальник Николаевского вокзала. В мае прикатил, я пытался было объяснить, что хозяин не уехал, даже работает в комиссариате и может в любую минуту объявиться, но он и глазом не моргнул, сказал, объявится, поговорим. И, добавил, поглядим еще, что это
за миллионер, который сумел купить такие хоромы. Я сказал, что никакой вы не миллионер, а просто семья у вас большая, в меньшей квартире не поместилась бы, он спросил, сколько вас, я ответил — семеро, на это он расхохотался, как Мефистотель, разве это большая семья, говорит, вот у меня — шестнадцать голов! И действительно, когда ребятишки его посыпались из кузова, я попробовал сосчитать, но не смог, запутался. Да, трудно вам будет отстоять свою квартиру.
— А я и не буду, мне бы только вещи забрать, я эмигрирую.
— Эмигрируете?
Богданова, казалось, новость напугала, так же, впрочем, как и всех остальных, с кем Алекс делился своими планами — сначала они пугались, но потом не могли скрыть зависть.
— Ну да, я же чухна, если вы не забыли. Нам разрешили оптироваться, вещи имеем право взять с собой. У меня в квартире осталось кое-что такое, что было бы жалко бросить, рояль, например.
Богданов огляделся и снова приглушил голос:
— Господин Буридан, взвесьте хорошенько, может, обойдетесь без него? Я понимаю, у вас все законно, но, видите ли, это личность опасная. У вас на стене висело фото, вы, госпожа Марта и дети, все одеты как положено, он посмотрел и сказал: «Где же я видел этого человека? Он часом не родственник Савинкова? Так похожи внешне». Я объяснил, что никак нет, Савинков же великоросс чистой крови, а вы, как сами только что упомянули, чухна, не поверил, велел, как появитесь, сразу сообщить ему, он позвонит в ЧК.
Алекс поблагодарил Богданова, вышел во двор и остановился, колеблясь. Да, Марта опять была права, когда настояла, что «мызаскую мебель» надо обязательно взять с собой, сейчас и она пропала бы. Книги он потом сам помаленьку, стопку за стопкой, перетащил в новую квартиру, но тут все равно осталось еще немало такого, что пригодилось бы на новом месте, хотя бы белье и посуда. Кстати, что касается белья, новые хозяева наверняка уже стали им пользоваться, и Алекс мог ручаться головой, что Марта никогда не согласится лечь на простыни, на которых спали какие-то чужие люди, будь они хоть дворяне, не говоря уже о железнодорожниках, неизвестно было даже, будет ли она есть суп из «оскверненных» тарелок, так что вопрос был, в основном, в рояле. Это был дорогой инструмент, как в прямом, так и в переносном смысле слова, все они, Марта, дети да и сам он, привыкли, что в доме должна звучать музыка, но, с другой стороны, у Алекса не было ни малейшего желания затевать с красным начальником сражение за имущество. Власть таких людей в нынешней сложной обстановке была почти неограниченной, и этот новоиспеченный хозяин его добра мог наделать ему немало пакостей.
К черту, куплю в Эстонии новый, подумал он, и уже собирался уходить, когда, словно в продолжение его мыслей, из открытого окна во двор донеслись звуки музыки. Не надо было даже поднимать голову, чтобы определить — они идут из его квартиры. Играли на рояле, точнее, бренчали, и что бренчали?! Нет, это не были ни Верди, ни Шопен, даже не «Чижик-пыжик» — это было «Яблочко», и кто-то громко и фальшиво орал:
Эх, яблочко,
Да с горки скокнуло,
Спекулянт кричит:
«Пузо лопнуло!»
Вся злость, которую Алекс в течение этих последних лет сдерживал, вдруг всплыла на поверхность, и он подумал — ладно, пусть они спят на моих простынях, пусть едят с моих тарелок, но играть на моем рояле пошлые частушки я не дам! — подумал, решительно повернулся и направился к своему, теперь уже, увы, бывшему подъезду.
Глава четвертая. Отъезд
Когда перед домом остановилась машина, ты сразу подумала, что это может быть только Хуго. Но брат приехал не один, за ним из кабины выбрались еще двое — папа и мама, оба постаревшие, но живые, несмотря ни на что, живые — какое счастье! А где же Альфред?
Это ты и спросила, после приветствий, объятий, спросила озабоченно, но услышала в ответ, что и с младшим братом ничего дурного не случилось. «Когда немцы стали покидать Ростов, я сказала ему: мы с твоим отцом — люди старые, нам уже поздно перебираться в другую страну, а ты езжай, начни новую жизнь, здесь у них все равно ничего толкового не выйдет…» Да, все, как и прежде, решает мать, отец тихо соглашается, кивает головой.
— Как это не выйдет, еще как выйдет! — возражает Хуго, и мама, надо же, сразу начинает извиняться — она, дескать, имела в виду не нынешние порядки, а тот хаос, который одно время царил — сегодня одна армия, завтра вторая, послезавтра третья… Раньше мать никогда бы не стала заискивать перед сыном, но теперь соотношение сил изменилось, она старая и бедная, а Хуго — олицетворение здоровья и власти, большой красный начальник в кожаной куртке, с машиной и шофером во дворе.
