Столько лесов София никогда в жизни не видела, ей постоянно хотелось остановиться, полюбоваться стройной сосной или золотистой березой, маленькой елкой, которую так здорово было бы принести в комнату на Рождество, или ее огромной родственницей, раскинувшей ветви над самой землей, так низко, что под ней уже никаких растений, кроме мха, не вмещалось, но отец не давал ей на это времени, ровно, как машина, он шел вперед по извилистой тропинке, без колебаний выбирая то или другое ее ответвление и замедляя шаг только для того, чтобы обратить внимание Софии на опасный сук или помочь ей перепрыгнуть через лужу. Энергичным и решительным отец был, конечно, всегда, но здесь, в лесу, его уверенность обрела особые черты. Так с Софией было в Москве, где она могла вслепую дойти от дома до Триумфальной площади, и вся разница была лишь в том, что отец вернулся туда, где ребенком знал каждое дерево, она же уже никогда не попадет в Москву…
От этой мысли Софии стало так грустно, что какое-то время она вообще не обращала внимания на то, куда они идут, но затем впереди посветлело, и когда последние деревья остались за спиной, открылся идиллический вид, такой, какой она раньше видела только на открытках: обширная поляна, и у дальнего ее края маленький домик, почти «теремок», но все же не совсем, без высокого крыльца и аляповатого петуха на крыше, простое приземистое бревенчатое строение, из трубы которого в небо поднималась, как часто пишут в книгах, «веселая струйка дыма». Действительно, писатели были недалеки от истины — в том, как дым поднимался все выше и выше, в самом деле было нечто оптимистичное, Софии даже казалось, что она слышит, как потрескивают горящие поленья, словно говоря: «Дуй, дуй, холодный ветер, мы тебя не боимся!» Рядом с избой виднелся небольшой фруктовый сад, наверное, яблони, что же еще, подумала София — она уже привыкла к местным яблокам, они были, правда, более кислые, чем в Крыму, но все равно сочные, а немного поодаль, на лугу, звенели цепями раз, два, три, четыре рыжие коровы и блеяли… сколько именно овец, сосчитать было трудно, поскольку они перемещались и перемешивались, но десяток точно. Домашних животных София видела и раньше, не только из окна вагона, но и вблизи, у соседей по даче, Павловых, но там их жизнь была заметно печальнее, хлев узкий, пастбище далеко, здесь же создавалось впечатление, что именно коровы и овцы — хозяева этой местности.
Но с кем общаются люди, которые тут живут? — подумала она.
Потом залаяла собака, и ее голос в этой нерушимой тишине звучал так устрашающе, что София даже испугалась. Она посмотрела на отца — что он предпримет, но отец только усмехнулся, и Софии сразу стало неловко — как можно бояться маленького неразумного существа, которое, к тому же, как она увидела, подойдя ближе, было старое и встрепанное.
— Надо же, Паука еще жив.
Отец не торопился входить в дом, он остановился возле колодца и вынул портсигар, словно знал, что рано или поздно кто-то выйдет к нему сам, — и так оно и случилось, со скрипом открылась дверь, и на пороге появился мужчина, который показался Софии ужасно похожим на вот этого самого «Пауку», лающего у дома, потому, наверное, что был бородат и с длинными лохматыми волосами. Но одет он был аккуратно, хотя и просто, так что София подумала, что, возможно, она несправедлива к нему — разве в лесу есть парикмахерская?
Мужчина что-то сказал, что именно, София не поняла, печально было не знать языка, на котором говорил родной отец, но так оно было, несмотря на все свои усилия, она узнала только два слова, «господин миллионер», сказано это было таким странным тоном, дразняще, что она сразу почувствовала отчуждение — в Москве мама запрещала им всякое общение с людьми, которые изъяснялись подобным образом. Она снова посмотрела на отца — что тот теперь сделает, обидится ли, разгневается, или даже повернется и пойдет обратно по той же дороге? — но отец снова только усмехнулся, и, когда ответил, София услышала в его голосе похожие, ироничные нотки, и хотя и теперь не поняла смысла сказанного, но все же догадалась, что тут просто принято разговаривать друг с другом вот в такой манере.
— Это твой дядя Тыну.
София смутилась, не зная, как себя вести — когда к ним в Москве приходил дядя Хуго, он всегда при встрече и потом, при прощании, обнимал всех, кроме того последнего раза, когда они расстались, поссорившись, этот же «дядя» только глазел на нее, и то как-то странно, так, как это иногда делали старики, сидящие на скамейке, и не приближался ни на шаг, поэтому она просто сделала книксен, даже не сказав «tere», это, правда, было одно из немногих слов, которые она знала, но она боялась, что произнесет его неправильно, и «дядя» будет над ней смеяться.
— Пойдем в дом, бабушка там.
