— Нет, все в порядке, просто я не помню, когда в последний раз видела столько еды.
Товара на рынке было действительно много, и самого разного, крупный картофель, длинная толстая морковь, огромные кочаны капусты, темная овальная свекла и плоская светлая брюква. Деревенские женщины в платках предлагали наперебой молоко и масло и демонстрировали, как ложка стоймя стоит в сметане. Особенно Герману понравились сыры, они были круглые, покрытые толстым слоем воска и распространяли аппетитный запах. На крюках висели туши животных, в ящиках судорожно разевали рты рыбы. Только фруктов было мало, лишь маленькие, кислые на вид яблоки и зеленоватые сливы.
Когда они обошли весь рынок, мама остановилась в недоумении.
— Отец обещал повести нас сегодня в ресторан обедать, но что будем делать дальше? Как ты думаешь, София, может, купим половину свиньи и засолим?
— Зачем? Лучше будем каждый день покупать свежее мясо!
— А если оно закончится?
— Почему оно должно закончиться?
— Да, наверное, я боюсь зря. Но вы не представляете себе, дети, что это такое, каждое утро просыпаться с одной только мыслью — чем вас сегодня накормить…
Мама решила купить на ужин «вкусненького», чтобы отметить «начало новой жизни», и спросила, кто чего хочет. Ни у Германа, ни у Софии не было никаких желаний, но мама все настаивала, и наконец София упомянула вареную колбасу, а Герман сыр. Сам процесс обзаведения продуктами шел с большим трудом, потому что деревенские женщины не знали русского, только когда мама догадалась перейти на немецкий, дело сдвинулось. Мама пыталась и торговаться, но безрезультатно.
— Смешной рынок, — сказала она на обратном пути, — никто не хочет сбавить цену.
Они были уже на мосту, когда впереди послышались свистки, крики и выстрелы. Мама заторопилась и стала подгонять их, что Герману совсем не понравилось. Когда они дошли до конца моста, оказалось, что дальше проход закрыт — на дороге стоял полицейский и никого не пропускал.
— У меня там дети! — стала возмущаться мама, но полицейский и бровью не повел, только бросил что-то сердито, может, и вовсе не понял, что она говорит.
Чуть поотдаль стояли еще двое полицейских, за ними еще двое, и Герман понял, что квартал окружен. Им пришлось прождать минут десять, только после того, как полицейские вывели из соседнего дома двоих мужчин в наручниках, а затем вынесли оттуда же на носилках что-то, с головой накрытое простыней, видимо, труп, они уехали и движение возобновилось.
— Что у вас происходит, не революция, надеюсь? — спросила мать у хозяина, когда они добрались до гостиницы.
— Не революция, а ее полное подавление, — стал объяснять на плохом русском хозяин, — наши большевики летом поднимать мятеж, бастовать, но наше правительство крепкий, не поддает, предводителей под суд и пулю в грудинку, остальные шиворот-навыворот и опля! по ту сторону Чудское озеро, к таким, как они сами, сейчас идет охота на последних буянов.
Хозяин рассказывал обо всем с каким-то особенным удовольствием, и Герман почувствовал, как в нем просыпается чувство протеста. Он хотел возмутиться, но не осмелился — мать стояла рядом. Но на лестнице он уже не сдержался:
— Людей убивают, а он радуется…
И сразу получил от мамы выговор:
— Герман, ты еще молод, чтобы критиковать тех, кто постарше!
София промолчала, но послала брату одобрительный взгляд.
Эрвин, как и перед их уходом, сидел на подоконнике.
— В соседнем доме нашли подпольную типографию, — сообщил он Герману, как только тот закрыл за собой дверь. — Отец угодил прямехонько в центр событий, одна пуля пролетела в десяти сантиметрах от него, он слышал ее свист. Кстати, у меня интересные новости — мы так и останемся жить в гостинице. В отличие от коммивояжеров, оптантов столько, что все более-менее годные для жизни квартиры давно арендованы. Отец договорился с хозяином, что мы получим еще одну комнату и сделаем из нее кухню. Не правда ли, Герман, наш отец — в деловом смысле гений?
Герману ничего не осталось, как согласиться с этим суждением.
— Ах да, сейчас начнется собрание, на котором будет принято окончательное решение, в какую школу кто из нас пойдет. Папа только ждал, когда мама вернется…
— Я очень надеюсь, что им не придет в голову отдать нас в эстонскую школу. Я уж точно не хочу учить географию и историю на чужом языке.
— Этот вопрос, похоже, уже решен в благоприятную для нас сторону, выбирать будут только между немецкой и русской школами. В целом, как будто верх берет немецкая, ходят слухи, что там лучше уровень преподавания. Но поскольку в этом бывшем уездном городе целых четыре школы с немецким языком обучения, две для девочек, одно реальное училище для мальчиков и одна гимназия, все, разумеется, платные, то между ними возникнет жестокая конкуренция за папины деньги.
И Эрвин снова уставился в окно.
***
