Приезд Алекса не был для родных полной неожиданностью, до них уже дошли слухи, некто из их волости, недавно вернувшийся из России, рассказывал, что Буриданы вроде тоже собираются оптироваться, но мать, которая сомневалась всегда и во всем, не поверила. Сейчас она тоже никак не могла привыкнуть к мысли, что сын вернулся насовсем, несколько раз переспрашивала: «Неужели приехали навсегда?» Она состарилась, и сознание того, что сын с внуками будет жить где-то близко, казалось, если не радовало ее, то, по крайней мере, утешало. Алекс не стал пока говорить, что окончательно все прояснится тогда, когда он получит ответ на письмо, отправленное в Германию. «Ну, в Россию мы уж точно возвращаться не будем!» — пошутил он только, и когда мать спросила, что сталось с московской квартирой, чистосердечно признался, что та потеряна окончательно. «Значит, ты снова беден как церковная крыса», — заключила мать, и хотя Алекс совсем уж «крысой» себя не ощущал, ему опять-таки пришлось согласиться, да, мол, от былого богатства остались рожки да ножки. С одной стороны, это, конечно, огорчило и мать, и Тыну — последний, правда, пару раз злорадно усмехнулся, но, с другой, как заметил Алекс, они сразу почувствовали себя в его компании по-свойски. Когда после третьей рюмки сводный брат принялся ругать правительство, чего он, естественно, не умел делать без нецензурных выражений, Алекс даже порадовался, что София не понимает речей дяди. Прямого замечания он Тыну делать не стал, но обронил, что вряд ли бы эстонский Софии оказался пристойным, если бы первые свои слова на родном языке она позаимствовала из дядиного лексикона. Тыну насупился, однако Алекс сразу заговорил о другом, спросил, что сталось с графом Лейбаку. Выяснилось, что тот оказался человеком покрепче, чем Алекс о нем думал, когда фон Гольц в Риге стал собирать Ландесвер, чтобы разбить эстонскую армию и основать Балтийское герцогство, граф присоединился к нему и, в итоге, получил, в битве под Вынну, пулю в грудь. Услышав об этом, Алекс даже слегка пожалел его. Интересно, подумал он, стал ли я столь сентиментальным с годами, или дело в том, что у меня жена — немка? Землю графа поделили, и не кто иной, как второй сводный брат, Адо, тоже получил ее кусочек как участник Освободительной войны. «Наш Адо был в армии?» — удивился Алекс. «Раньше он ружье боялся в руки взять». Тыну объяснил, что брат, в основном, служил в интендатуре, правда, разок попал под обстрел красных и как будто и сам пару раз спустил курок. «Ну, в таком случае экономическое положение семьи заметно улучшилось», — сделал вывод Алекс, но Тыну опять стал материться, поскольку без подобных слов он никак не умел объяснить, что до улучшения очень далеко, наоборот, так скверно, как сейчас, они никогда не жили. «Черт побери, раньше мы продавали картошку скупщику, и тот вез ее в Петербург, но теперь нет ни Петербурга, ни скупщиков». — «А свои покупатели?» — «Свои? У них же нет денег, и даже если б были, они все равно не могут сожрать столько, сколько тут выращивается». По мнению Алекса, наметился любопытный экономический парадокс — раньше земля, в основном, принадлежала немцам, теперь ее у них отняли, эстонцы же, получив национализированные десятины, отнюдь не разбогатели. В городе, как он уже понял, дело обстояло еще хуже, заводы, построенные для удовлетворения нужд большой России, закрылись, царила безработица, ставшая причиной массового недовольства, которое правительство сразу стало интерпретировать как заговор большевиков, толпами арестовывая народ, отдавая под суд, приговаривая к смертной казни и высылке… Что же за идиоты во главе правительства? — подумал Алекс. — Ведь те эстонцы, которых депортируют в Россию, не исчезают, по ту сторону границы они начинают помышлять о мести, а это очень опасно для маленькой страны. Да и те, кого казнят на родине, не умирают полностью, в каком-то смысле и они продолжают жить — в воспоминаниях детей, друзей и знакомых, которые, таким образом, теряют уважение к власти, и хорошо еще, если умеют отличать правительство от родины. Но делать было нечего, Пятса, как он узнал, «сняли», и вместо него в Таллине командовали совсем другие люди.
У Софии был уже весьма скучающий вид, после обеда она вышла погулять, но это ей скоро надоело, и она вернулась в дом. Алекс посмотрел на часы и решил, что пора ехать обратно.
— По дороге сюда я встретил на станции одного старого знакомого, он работает посредником у русских, те послали в Эстонию делегацию покупать продукты. Как у вас с урожаем картофеля, есть что продавать?
«Старым знакомым» был Август Септембер, и для Алекса оказалось совершеннейшей неожиданностью, что его бывший подчиненный занимается такими делами. Увы, выяснилось, что Тыну посадил картошку только для своих нужд. «В прошлом году половина урожая сгнила в подвале, и я подумал, чего ради мучиться!» — стал оправдываться сводный брат, это было очень на него похоже, всегда находить объяснение тому, почему что-то не сделано.
