Сопровождавший Калмыкова казак ничего не понял — по его разумению, все, что исходит от начальства, — это от лукавого. Суждения офицеров можно не слушать, выполнять их не обязательно, а уж всякие Дурацкие сентенции насчет жизни, те вообще глупые и вредные… И чего этот тщедушный офицерик пристает к нему с разной мататой? Казак сердито подергал усами и сплюнул себе под ноги.
Подъесаул остановился в одном месте, обшарил глазами снег — нет ли где кровавых пятен, либо стреляных гильз, но ничего не обнаружил, поскреб затылок, перешел в другое место, но там тоже ничего не было.
— Интересно, интересно, — пробормотал Калмыков озадаченно, — где же это было?
В третьем месте он также ничего не нашел, хотя должны были остаться хотя бы гильзы, втоптанные в снег, не только кровь… Ни гильз, ни красных пятен не было.
— Загадка, — пробормотал подъесаул и решил больше ничего не искать — в конце концов он не скрывает, что ночью столкнулся с налетчиками. Надо будет сегодня же договориться с командиром здешнего полка о ночном патрулировании — без этого не обойтись.
Днем выяснилось, что Первый уссурийский полк вернулся домой без командира.
— Как же так, — растерянно проговорил Калмыков, — без командира?
— Без командира, — подтвердил Шевченко, — такой начальник, что был у нас, не нужен.
К Калмыкову председатель полкового комитета Шевченко относился уже более дружелюбно, без нервной колючести, бывшей на фронте, — местный совдеп дал подъесаулу положительную характеристику; более того, совдеповец Уткин, не последний человек у нынешней власти, посоветовал Шевченко получше присмотреться к Калмыкову.
— Да я уже много раз присматривался, — признался Шевченко, недовольно поморщившись.
— И что же?
— До сих пор не могу понять, что он за человек.
— Несколько раз подъесаул поддержал наш Совет, — сказал Уткин, — сделал это толково.
— Значит, революция обкатала его, — задумчиво произнес Шевченко, — а жизнь добавила своего… У меня на фронте с этим господином случались очень жестокие стычки. С мордобоем.
Уткин слова насчет мордобоя пропустил мимо — словно бы и не услышал их, — проговорил напористо:
— Кто старое помянет — тому глаз вон, — и, уловив согласный кивок Шевченко, продолжил: — А вот командир полка из него может получиться неплохой… Что скажешь?
Несколько минут Шевченко молчал — обдумывал неожиданное предложение, потом произнес:
— Вообще-то попробовать можно. Для начала вридом — временно исполняющим должность, а дальше будет видно.
— Попробуй, — сказал Уткин. — Совет рекомендует.
Так с помощью своего бывшего недоброжелателя Калмыков стал командовать полком. Положение его в войске упрочилось.
Ответ на запрос об уряднике Евгении Помазкове пришел быстро. Прислала его канцелярия ОМО — Особого Маньжурского отряда, которым командовал забайкальский атаман Семенов.
Калмыков, повертев бумагу в руках, произнес довольно:
— Вот человек, на которого можно положиться всегда, во всем, — Григорий Михайлович Семенов.
— Вы знакомы с ним, Иван Павлович? — спросил Савицкий. Недавно он вновь появился в полку.
— Немного, — вспомнив свою довоенную службу, ответил Калмыков.
Какой-то есаул из штаба ОМО с немецкой фамилией обещал при первой же возможности отправить урядника Помазкова в распоряжение штаба Уссурийского полка — отряд атамана Семенова был и без Помазкова укомплектован по самую завязку.
Вечером тетка Наталья появилась в хате у Калмыкова, принесла два круга белого как снег, замерзшего молока со сливочными наплывами, расползшимися по плоским широким макушками кругов, Калмыков такое молоко любил. Сливочную намерзь ему всегда хотелось соскоблить с круга и отправить в рот, как лакомство.
— Подкормись, родимец! — сказала тетка Наталья. — Поздравляю с новой должностью!
Калмыков нахмурился было, но в следующий миг его лицо разгладилось, он махнул рукой.
— Поздравлять не с чем, тетка Наталья. Это первое. Скоро твой брат прибудет — это второе. И третье — за молоко спасибо большое!
— На фронте такого молока небось не было?
— Зато было другое, тетка Наталья!..
— Что ты сказал насчет моего братца?
— Скоро приедет. Если не приедет добровольно, сам, то его привезут.
Лицо тетки Натальи нервно дернулось — боязно стало за брата, — она протестующе помотала головой.
— Может, не надо?
— Надо!
— Вдруг мужику сломают жизнь, а?
— Кто сломает? Все в наших руках, тетка Наталья. Если даже кто-то чего-то сломает — исправим.
— Смотри, Иван Павлович, не навреди. А за новость — спасибо. Жив хоть, здоров… — Тетка Наталья вгляделась в лицо подъесаула, засмеялась тихо. — А чего про Аньку не спросишь? Стесняешься? — и видя, что Калмыков молча отвернул голову в сторону, — наверное, действительно стесняется, — прорявкала неожиданно громко, словно бы хотела, чтобы ее услышала все Гродеково: — Завтра она будет, Иван Павлович… Наверняка захочет услышать новость про отца из первых уст, от вас, — тетка Наталья звала своего постояльца то на «вы», то на «ты», когда как придется. — Так что мы обе тут будем.
Калмыков почувствовал, как у него ни с того ни с сего осеклось дыхание, а потом что-то острое впилось в сердце.
