– А ты заметила, как это преломилось в нашем народе: «терпила» – потерпевший. Теперь это не кто-то, нуждающийся в помощи, а человек, достойный презрения. А за что его презирать? За то, что кто-то оказался бессовестнее его? Что-то тут не сходится…
– Перс, кто меня искал?
– Лови файл.
– Как сильно я буду ругаться, когда открою его?
– Определенно матом. Возможно, долго. Лови давай.
– Отец Осерий… Мат я пока придержу. У меня и без тебя из главка очередь на отработку. Поп же из местного прихода?
– Ага. При этом из бывших наших клиентов.
– Похоже, к Богу на службу попасть проще, чем к нам, – не улыбнувшись, отметила Лера.
– Зато у нас не обязательно раскаиваться.
Лера уже углубилась в чтение.
– «Незадолго до убийства церковь посетил подозрительный гражданин…» – Она оборвала себя: – Давай вкратце: что-то стоящее сообщил?
Какое-то чувство, попавшись под мысль, сбило Эдуарда. Это был необъяснимый страх, проползший в него со словами священника.
– Злодей ему привиделся.
У Леры в списке был отсидевший за двойное убийство, у которого сожительница как раз неделю назад нашла кровь на одежде, и сумасшедший, однажды грозивший принести в жертву чертову дюжину грешников, а недавно распявший в лесу козла. Поэтому аргументация отца Осерия ее не впечатлила. Но Эдуард настоял:
– Ты подожди отмахиваться: он вчера так об этом рассказывал, что я вслед за ним поверил: что-то тут нечистое есть.
– С таким описанием по «Лазури» не прогонишь.
– Слушай, ты займись, а? – почти жалобно попросил Эдуард. И, не зная, как объяснить это, повторил: – Что-то тут есть.
Лера еще раз пробежала глазами по показаниям священника.
– Скажу Хайруллину, пусть посадит кого-нибудь записи фильтровать. Борода эта, судя по всему, приметная… А может, тебя напрячь, Перс?
Но Эдуард категорически отверг нецелевое расходование своих достоинств.
– Меня нельзя трогать, пока турки осаждают город. На меня вся надежда, – трагически жертвовал он собой. – Где, кстати, наш недоношенный сын полка? Я к «голландцам» его собирался взять.
– Гоша, в отличие от тебя, бегает тут по отделу, старается.
Гоша действительно несся по коридору с кучей папок. Видимо, дали полазить по висякам. Эдуард взял его за плечо, фамильярно принимая в свое распоряжение, и повел к выходу. Но лейтенант вдруг взбрыкнул и заявил, что команды от вышестоящего начальства не получал. Патриархальные устои в отделе вновь попраны! Гоша упрямо ссылался на нарушение цепи подчиненности, и даже повышение тона не убедило его.
Чтобы скорее покончить с нелепой сценой, пришлось обратиться к Хайруллину. Замученный полковник, не дослушав, утомленно попросил новичка оказать содействие коллеге. «Содействие коллеге!» Эдуард принял формулировку как унизительную и, послав Гошу ко всем чертям, отправился к выходу один.
Гоша увязался следом. Пожалуй, глупо было прогонять пацана, когда сам же потащил за собой… Сверкнув свирепым взглядом, Эдуард указал Гоше на переднее сиденье машины.
– Куда едем?
– В районный клуб мечтающих постирать нижнее белье фюрера. «Голландцы», местная фашиствующая банда. Легально владеют несколькими тренажерными залами и парой малопривлекательных злачных мест. Рыбеха мелкая, но иногда щуки покрупнее просят ее кого-нибудь покусать. Есть вероятность, что они уже получили вводные, которые нам интересны.
– Так что, эта банда спокойно действует в районе, и никто ее не разгоняет? – претензия, так часто прорезавшаяся в высокомерном юноше, сделала его голос требовательным. Но Эдуард уже доел свой гнев и сделался флегматичным.
– Гоша, щелкни пальцами да останови эту карусель лет на пять. Я уделю им время, чтобы порадовать тебя и закрыть всех «голландцев» от семи до пятнадцати. Ты не щелкаешь пальцами, Гоша. У нас вечный некомплект личного состава, а всякая мразь в Москву лезет в товарных количествах. Ты поезда с югов видел на вокзале? Да это давно уже не пассажирские, а грузовые составы. Людей привозят, как дешевый уголь в топку города, а мы задыхаемся. Нет у нас возможности гоняться за всеми. Поэтому договороспособных терпим, а присущую сотруднику полиции жажду справедливости утоляем от случая к случаю.
– Нельзя быть толерантным к преступности, – мрачно возразил Гоша. – Если мы заключаем с ними сделку, то граждане и к нам будут относиться как к ее субъекту. Мы не должны потакать бандитам.
Эдуард удивленно посмотрел на него. Он как будто узнавал эти слова или, вернее, интонации. А теперь и в лице молодого коллеги почудилось нечто знакомое. Но образ остался неотчетливым.
– Воспитан в традициях московского рыцарства, – пробормотал Эдуард, невольно почувствовав симпатию к дерзкому малому. – Хороший у тебя настрой, Гоша. Либо из тебя вырастет бескомпромиссный опер, которому к пенсии дадут полковника, либо сломаешься.
Эдуард свернул на убегающую от жилого массива улицу, ведущую в останки промышленной зоны, где поселились сомнительные конторы и маргинальные сообщества. На пограничном доме перебивали друг друга граффити наци и антифы, отмечая фронт священной войны.
– Ты за кого в схватке возвышенной молодежи?
