Мимика лейтенанта выглядела так, словно тот пытался дать намек, не имея возможности сообщить прямо.
Лишь терпеливыми расспросами удалось вскрыть замки памяти. События проступали сквозь морок. Лейтенант вспоминал путь по нелепым деталям вроде выбитого из тротуара камня или узорчатого тега юных граффитчиков. Он никак не мог восстановить образ Неизвестного и предположил, что вовсе не видел его, а блуждал по улице под действием некоего наркотика, возможно, распыленного в аптеке. Но камеры показали, что лейтенант шел за конкретным человеком.
Проанализировали новую внешность. Для изменения формы глаз достаточно было отрезать кантальное сухожилие от кости и прикрепить в другом месте. По поводу ширины лица судмедэксперты предположили остеотомию нижней челюсти. Ничего сверхъестественного; правда, давно было понятно, что в пластических операциях Неизвестный не нуждается. Трансформации, вероятно, были болезненными.
Быстро определили квартиру. Как и в прошлый раз, съемщик платил много, наперед, наличными. Опросили соседей: никто не мог его вспомнить, но один пожаловался на гнилостный запах. Просканировав стены, обнаружили блуждающее по квартире тело. Оно «горело» с температурой больше тридцати восьми градусов. Готовило, смотрело новости, лежало в ванне.
Попытка приобретения обезболивающего могла свидетельствовать об обострении некоего расстройства. А значит, и о скором преступлении.
К концу рассказа Хайруллина в коридорах возник всплеск голосов, а затем наступило затишье. Видимо, пришло время занимать позиции.
В штабной комнате главенствовал генерал Макаров, которого прочили следующим министром внутренних дел. Он был знаком Седову по совместной работе в Курдистане, где отвечал за действия миротворческих сил. Начинающаяся старость не шла этому свирепому мужику и представлялась неудачным гримом. Под измятой кожей угадывался кирпичеобразный череп. Бесцветные глаза смотрели, накручивая душу за воротник. Хриплый голос резал затупленной пилой. Макаров всегда выглядел недовольным, и на фоне его безжалостной эффективности повод для недовольства обязательно находился.
Генерал хотел выгнать гостей, но чин из главка, ценивший Леру, тактично заступился за нее и заодно за Хайруллина. Артем промолчал, понимая, что его заступничество заставит генерала МВД пойти на принцип. Он тонко чувствовал, когда может вызвать раздражение.
На экран были выведены изображения с камер на шлемах бойцов. Отряд сгруппировался на лестнице и ожидал команды. Сегодня они опасались не пули и ножа, а чего-то незримого, ускользнувшего даже от микроскопов. Поэтому их хранил в первую очередь не бронежилет, а военные фильтры. Их пришлось срочно запрашивать через министра обороны, так как СИЗы на складах правоохранительных служб были устаревшими: никто из полицейских руководителей не планировал операции в условиях повышенной угрозы химического или бактериологического заражения.
Один из бойцов выдвинулся вперед, залепил замок чем-то вроде пластилина и отмотал шнур по времени горения. Как только появились искры, движение продолжилось на улице, где двое бойцов выстрелили из гранатометов. Газовые снаряды пробили стекло, отбросили шторы и стали извергаться самой едкой смесью, которая имелась на вооружении спецподразделений. Ее молекулы просачивались сквозь волокна большинства фильтров и игнорировали обычные абсорбирующие вещества. Поэтому если противник успевал надеть противогаз, то заботой штурмующих бойцов становилась не нейтрализация, а спасение захлебывающихся рвотой инсургентов.
После того, как гранаты коснулись пола, дверь швырнуло взрывом. Собровцы точно знали, где затаился монстр, и следили за каждым его движением – информация поступала им на нашлемные дисплеи. Неизвестный услышал гранаты и поднялся; его действия были медленными и хорошо читаемыми. Он не паниковал, но и не выдавал готовности дать отпор.
И все же в этот момент, как потом вспоминали, у каждого промелькнула мысль, что спецназ нужно отозвать. В действительности, мысль оформилась позже и просто смешалась с другими событиями. Разум со всеми своими сложными гоминидными надстройками не поспел за мгновениями, отпущенными на штурм.
Лишь разбирая запись, увидели, что именно было не так. Спазм дернул грудь Неизвестного, а значит, он вдохнул; его должна была скрутить агония. Однако его неторопливые движения воплощали медвежью вялость хозяина удела. Окутанный страшным газом, он спокойно распрямился и встал, повернувшись к идущим за ним спецназовцам.
Ворвавшиеся бойцы высветили его лицо сквозь дым и укутанную шторами полутьму. Неизвестный смотрел поверх всех, будто происходящее было суетой не более любопытной, чем копошение мух на подоконнике. В его косматую бороду вплелись струйки газа. Глаза его были наполнены концентрированной, отчаянной жизнью; так бывает у задыхающихся: все их существо подтягивается к взгляду, удерживаясь из последних сил на поверхности. Его лицо было красным, точно после интенсивной борьбы. И все-таки…
