Никогда она не была такой обходительной, даже ласковой, как после этого дня. За завтраком подсовывала ей лучший кусочек. Наталья и Люба, косясь на Дашу, в недоумении поглядывали на мать. Они не понимали, что произошло с матерью, чем Даша подкупила ее. Уходя на промысел, Марья Васильевна вызвала дочерей в сени и предупредила их:
- Если вы будете обижать ее, выгоню вас из дому. Смотрите за нею пуще своего глаза, чтобы она чего не сотворила над собой. Тогда мы все в тюрьме сгнием. А ты, Любка, о письме ни гу-гу. Понятно?
ВЬЮЖНОЙ НОЧЬЮ
С неделю в доме Марьи Васильевны царил мир и тишина, никто никого не упрекал, не подкусывал, если не принимать во внимание мелкие стычки между Натальей и Любой. И Даша пришла к убеждению - люди познаются в беде. Случилось вот с нею горе, и домочадцы будто переродились. Первые дни даже не верилось, что в этот дом могут водвориться мир и тишина.
Даша ходила молчаливая, сосредоточенная. Она не плакала, ее горе будто ушло в глубь души. Внешне она была спокойна, словно окончательно решила долго мучавший ее вопрос.
Потом Дашу начала пугать тишина в доме. В этой тишине было что-то тревожное, непонятное. Не перед грозой ли это затишье? И она не ошиблась в предчувствии.
Однажды Марья Васильевна, как обычно, с утра ушла на свой промысел и где-то задержалась до позднего вечера. В доме были все встревожены. В полдень испортилась погода: повалил снег, подул сильный ветер при двадцатиградусном морозе. Разыгралась метель.
Марья Васильевна пришла домой в начале двенадцатого возбужденная, злая. Даша почувствовала - быть грозе. Снимая платок, залепленный снегом, Марья Васильевна фыркала, как разъяренная кошка.
- Сидите в тепле! Прохлаждаетесь! Вам и горюшка мало, что мать чуть в тюрьму не упекли'
- Ой, мама, мы тут волновались. Что только не думали, - сказала Наталья.
- И все через вас, дармоедок бессовестных. Сидите тут на моей шее, хлеб в три горла жрете, а мне из-за вас отдувайся, дрожи за свою шкуру, - понеслась Марья Васильевна, как взноровившаяся вдруг лошадь.
Сегодня на базаре ее задержал милиционер, отвел в милицию. Там составили акт, продержали допоздна и, взяв расписку, что она больше не будет заниматься спекуляцией, отпустили домой. За день она так нанервничалась и проголодалась, что сейчас ее всю распирало от злобы. Поворчав на дочерей, Марья Васильевна глянула на Дашу, и ей показалось, что та хмурится.
- А ты чего губы надула? Хлеб мой жрешь и еще губы на меня дуешь! Приведешь в мой дом щенка - возись с ним, пеленки стирай. Будет тут концерты закатывать. Дом наш опозорила, стыдно людям в глаза смотреть. И еще дуется, бессовестная, - без передышки выпалила Марья Васильевна.
У Даши от обиды сердце сжалось в комок. Закрыв ладонями лицо, она заплакала.
- Что, правда глаза колет? Ишь, нюни распустила! Сироту казанскую из себя строит. Ты что, думаешь, у меня в доме богадельня? - все пуще свирепела мачеха.
- Я не собираюсь сидеть на вашей шее, есть ваш хлеб. Мне обещают работу, - сквозь слезы ответила Даша.
- Подумаешь, чувствительная какая! Королева!
- Как вам не стыдно!
- Пусть тебе будет стыдно! Люди проходу из-за тебя не дают. - Марья Васильевна посмотрела на дочерей. - Вот, посмотрите на эту бессовестную морду!
Наталья только и ждала этого. На Дашу посыпались обидные ругательства. Она стояла в углу и растерянно смотрела на своих обидчиц. Глаза у нее вдруг стали сухие
- Кто вам давал право издеваться надо мной?
- Ах, так?! - вскрикнула Марья Васильевна - Вон из нашего дома! Чтобы и духу твоего не было!
- И уйду! - сказала Даша, сверкая глазами.
- Скатертью тебе дорога. Плакать не будем. - Марья Васильевна схватила с вешалки Дашино пальто, платок и швырнула к ее ногам. - На… твои наряды. - Подбежала к комоду, вытащила ящик, где были вещи падчерицы, начала швырять их на пол. - Можешь убираться. Нечего позорить мой дом, девочек моих развращать.
Даша торопливо натянула пальто, накинув на голову платок, бросилась к двери.
- Барахло свое забирай.
- Пусть оно вам останется на вашу бедность, - ответила Даша и выскочила из дому, не застегнув пальто. Бушевала метель, кружа снежные вихри, тоскливо свистела в проводах, наметала сугробы. Даша несколько секунд стояла у калитки, словно раздумывая, куда ей податься, потом стремительно бросилась навстречу пурге. Будто тысячи острых иголок впились в лицо. Она бежала по направлению к железнодорожной станции, падала в сугробы, поднималась и снова мчалась вперед. Ей казалось, что она всю ночь будет бежать сквозь пургу и никогда не доберется до станции. Ветер сорвал с головы шерстяной платок. Даша поймала его и, держа в руке, продолжала свой путь. Бежать по снегу было тяжело, с каждым шагом слабели силы, ветер валил с ног. Она упала, завязла в сугробе, не в силах выбраться из него. Неожиданно пришла мысль: зачем бежать дальше?
Куда спешить? Кому она нужна? Николай бросил, мачеха выгнала из дому.
